|
«А, это флорентиец на службе у русских!» Или же: «А, это швед, который хочет отомстить русским!» Или подобного рода затасканные клише. Себастьян отбросил письмо и стал любоваться апельсиновым деревцем в горшке, стоящем во внутреннем дворе особняка. В солнечный апрельский день 1763 года оно покрылось белоснежными цветами. Сен-Жермен подумал еще об одной неприятности, связанной с понятием «идентичность»: о недоразумении, которое он с некоторых пор именовал историей баронессы Вестерхоф. Баронесса оказалась введена в заблуждение идентичностью, она потеряла любовника, поскольку отдалась другому. Прошлым летом, увидев, как лже-Сен-Жермен ловко улизнул вслед за настоящим, она была изрядно раздосадована и с тех пор больше не давала о себе знать. За одиннадцать месяцев, что баронесса была лишена объятий, во всяком случае объятий фальшивого Сен-Жермена, страсть ее остыла. Но причиной недоразумения, жертвой которого она стала, не были двойники, она сама стала его виновницей. Баронесса была настолько возбуждена событиями дворцового переворота, что приняла Себастьяна за другого. Заглушив в первый раз свою потребность в человеческом тепле, пока не найдет того, кто спасет ее страну, как дама сама призналась Себастьяну, баронесса превратилась в жертву, готовую стать трофеем победителя. После долгого воздержания, которое она сама на себя наложила, эта Ифигения в буквальном смысле бросила свое тело на алтарь родины! Какой славный подвиг! Граф Ротари нашел бы здесь сюжет для своих мифологических гризайлей, которыми украшал интерьеры петербургских особняков. Во всяком случае, баронесса перестала быть просто женщиной. Если бы она отдалась настоящему Сен-Жермену, он бы отклонил ее порыв. Ибо не ему вверила бы она себя, покоренная его очарованием, нежностью или красотой, нет, не ему, но герою. Героиня отдавалась герою, дабы отметить триумф их общего дела. Двойная иллюзия. Себастьян не являлся героем, а если она сама чувствовала себя героиней, так это было заблуждением. Любой хоть сколько-нибудь чуткий мужчина почувствовал бы себя оскорбленным, если бы его выбрали не ради его самого, но ради его подвигов. В самом деле, все эти античные истории о девственницах-дикарках, которые уступали победителю в кровавой битве, Себастьян не ставил ни в грош. Примитивные побасенки, скорее пригодные возбудить низкие животные инстинкты самцов, чем открыть душу удовольствиям, которые способны дарить друг другу две любящие души. Иными словами, будь у баронессы толика здравого смысла и искренности, это позволило бы ей избежать тягостного недоразумения. Что бы там ни было, следовало обезвредить болтливую супругу маркграфа. Себастьян вспомнил одну историю, которую услышал несколько месяцев назад в доме герцога Вильгельма Гессен-Кассельского; это была история о детях героя мадьяра Ференца II Ракоци, которые после поражения своего отца в войне за независимость от Австрии были вынуждены отказаться от своего родового имени. Возможно, и он тоже один из таких детей, до конца дней своих обреченных на анонимность. К черту идентичность. Чуть позже пришло еще одно письмо. Великий магистр брюссельского отделения ложи тамплиеров «Строгого устава» спрашивал его мнения и вынужден был просить содействия: члены этой ветви Общества друзей следовали правилам лишь по собственной воле и, кроме того, им докучала полиция. Себастьян стал членом этого независимого отделения Общества друзей почти сразу же после того, как оно было основано бароном Хандом в 1751 году. |
