Он почувствовал себя поистине великим человеком, стоя на юте самого красивого корабля, который когда-либо встречал в своей жизни, мягко скользящего по зеркальной глади вод. Он стоял у румпеля, любуясь строем пальм по правому борту, которые, казалось, приветственно ему кивали. Он был совершенно зачарован мерцающим отражением луны и бесчисленными ароматами моря и леса.

Вот бы его увидела Ингрид!

Никогда в жизни не чувствовал он себя настолько значительным.

И настолько мужественным.

За кормой, в кильватере, на расстоянии пушечного выстрела мягко скользила «Нинья», а в кубрике, в каютах и на палубе дремали больше сотни мужчин, возможно, им снилось, как они возвращаются к своим очагам, оставленным так далеко.

Он, скромный пастух с острова Гомера, тоже грезил о своем и вел всех домой.

Без сомнений, это была самая прекрасная минута в его жизни, не считая тех, что он провел с Ингрид, и он впервые понял причину той любви, которую многие из этих людей питают к морю.

Прикасаясь к румпелю, он чувствовал себя значительным.

И свободным.

А потом дверь каюты на корме открылась, и на палубе появился адмирал.

Канарца охватила паника, поскольку строжайше запрещалось отдавать румпель юнге, ни под каким предлогом.

Сьенфуэгос застыл, едва дыша, словно соляной столб или камень, скрывая лицо в тени паруса, так что Колумб не мог отличить его от Кошака или другого рулевого, хоть и стоял менее чем в пяти шагах. Сьенфуэгос облегченно перевел дух, увидев, что адмирал прошел вперед, на нос, где, по своей неизменной привычке, долго смотрел на море и звезды.

Но сейчас, хотя Сьенфуэгос и не мог понять причины такого поведения, адмирал задержался на носу дольше обычного.

Всю оставшуюся жизнь канарец будет мучиться сомнениями об истинных причинах этой задержки.

Но в то мгновение его волновало лишь одно — что человек, пахнущий как священник, вернулся, погруженный в размышления, медленно поднялся по невысоким ступеням на ют и остановился перед Сьенфуэгосом, словно собирался отдать какой-то приказ.

Они переглянулись. Лицом к лицу, глаза в глаза, менее чем с трех шагов, и хотя канарец был совершенно уверен, что адмирал его узнал, тот не выдал это ни единым жестом и не сказал ни слова, а лишь стоял, словно принадлежал другому миру, погруженный в свои мрачные мысли.

По его лицу ничего нельзя было прочитать.

Вид у него был отсутствующий.

Настал решающий момент.

Возможно, самый важный в жизни Сьенфуэгоса.

Но ничего не произошло.

Совершенно ничего.

Дон Христофор Колумб, адмирал Моря-Океана и вице-король Индий, просто взглянул ему в глаза, слегка покачал головой и снова скрылся в каюте, закрыв за собой дверь.

Канарец вздохнул с облегчением.

Его колени понемногу перестали дрожать, пульс успокоился, а рука сильнее прежнего стиснула румпель.

Море оставалось спокойным.

Мягкий ветерок приносил запах гуав.

Луна превосходно освещала путь.

Родился младенец Христос.

Они возвращались домой.

В Севилью.

К Ингрид!

Всё вокруг было в мире с собой, всё, абсолютно всё выглядело гармоничным и превосходным.

И вдруг «Галантная Мария» содрогнулась от носа до кормы.

Будто огромная рука со стальными когтями разодрала Сьенфуэгосу внутренности, он застонал от боли и обиды.

В его душе всё перевернулось.

Сьенфуэгос качнулся вперед, а когда вновь обрел равновесие, обнаружил, что корабль больше его не слушается.

Послышались крики ужаса.

Вопли.

Топот ног.

Моряки пробудились от глубокого сна и вылезли из своих щелей, как выплеснувшиеся из огромных черных ртов глисты. Поначалу никто не понял, что на самом деле произошло.

— Мы тонем!

— Помоги нам Господь! Крушение!

Все тут же вспомнили о свирепых акулах.