— Я никогда не завладею чужим имуществом, — объявил он не терпящим возражений тоном. — И ни при каких обстоятельствах не стану никого порабощать. Если это означает быть против вас, то мне очень жаль, но таков мой взгляд на жизнь, и я его не изменю.

— Ну хорошо! — сдался наконец Кошак. — Если ты решил вести себя как идиот, то это твоя проблема, и я уважаю твой выбор. Но как насчет того, другого?

— Кого?

— Губернатора.

— А что не так с губернатором?

— Что многие не желают его принимать. Ты на его стороне?

— Нет, я не на его стороне, но и не на вашей тоже, — он помолчал. — Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но меня не втягивай. И вообще, оставь меня в покое, мне нужно отнести еду Синалинге.

— Мне нравится эта индианочка, — признался рулевой. — Почему бы тебе не одолжить ее мне?

Канарец протянул руку, чтобы его придушить, но Кошак проворно отпрыгнул и удалился, звучно сморкаясь в рукав.

— Однажды я ее поимею, а ты и не узнаешь, вонючий Гуанче, — крикнул он, шагая к форту. — Эта девка такая аппетитная.

— Попадись мне только — шею сверну!

Сьенфуэгос швырнул вдогонку Кошаку камень, пожалев о том, что под рукой нет пращи, из которой он мог бы на таком расстоянии сломать рулевому ногу, и постарался сосредоточиться на рыбалке и позабыть о неприятном разговоре и о том, к чему может привести предложение астурийца.

В этом райском уголке назревала серьезная беда, Сьенфуэгос это понимал, потому что к пропасти, возникшей между испанцами, теперь добавился и раскол в совете старейшин племени — некоторые стали требовать изгнания раздражающих соседей со своей территории.

Для спокойных гаитян, привыкших жить в мире и гармонии друг с другом и с природой, образ жизни которых за сотни лет не претерпел никаких изменений, разрушительная лихорадка чужаков, их ненасытная жажда золота, пищи и выпивки, земли и женщин казалась просто безумием. Туземцы не понимали, зачем с такой поспешностью сжигать собственную жизнь вместо того, чтобы наслаждаться ей терпеливо и спокойно.

Вождь Гуакарани, по-прежнему мечтающий о колокольчиках, цветных тканях, зеркалах, красных беретах и стеклянных бусах, которые позволили бы ему окончательно утвердить свое превосходство над вождями окрестных племен, не уставал воздавать хвалу несравненным полубогам, надеясь получить в свои жадные руки еще больше сокровищ; однако трое старейшин, занимающих видное положение в совете, открыто считали, что от этих вонючих пришельцев намного больше неприятностей, чем пользы.

И, наконец, оставалась последняя, самая сложная проблема с женой Гуарионекса и Лукасом Неудачником.

Стареющий и тучный Гуарионекс, брат Синалинги и великого вождя Гуакарани, по какому-то злому капризу судьбы был женат на некоей Сималагоа, совсем юной и очень красивой девушке. Внешне она скорее напоминала ангела, нежели человека, но при этом обладала столь ненасытным темпераментом, что мужу никак не удавалось за ней уследить: то и дело она сбегала от зорких глаз ревнивого супруга и пробиралась к форту в надежде подстеречь кого-нибудь из мужчин.

Большинство испанцев уже имели счастье переспать с этим бесстыдным созданием на пляже или в зарослях, быть может, эти приключения не имели бы серьезных последствий, если бы не тот прискорбный факт, что беднягу Лукаса Неудачника угораздило в нее влюбиться.

Лукас, лучший пушкарь армады, пользовался симпатией и расположением всех, кто его знал, ибо он был добрым, милым и обходительным человеком, этаким румяным падшим ангелом, от которого никто не слышал злого слова и вообще не видел ничего дурного.

Свое прозвище он получил благодаря одной любопытной особенности: несмотря на бесспорные и многочисленные достоинства Лукаса, почему-то всегда находился человек, не упускавший случая заметить: «Ну, что за неудачник этот Лукас — опять надрался!» Или: «Вот ведь неудачник этот Лукас: снова в карты продул!».