— А как же! На то они и дикари.

Вечерело. Начало темнеть с той невероятной скоростью, с какой темнеет в тропиках, они до сих пор к этому не привыкли, и потому в очередной раз не успели соорудить хоть какое-нибудь укрытие, теперь им придется провести ночь под открытым небом, лежа на влажной земле, а сверху ни на секунду не переставала капать тепловатая вода.

Дамасо Алькальде беспрерывно кашлял.

Черный Месиас дрожал и бормотал проклятия.

Рыжий Сьенфуэгос, привыкший ночевать на свежем воздухе, закрыл глаза и позволил мыслям унестись к Ингрид, нежно улыбнулся, вспомнив ее сияющую улыбку, и тут же заснул.

На заре полил дождь.

Они соскользнули вниз по мокрому склону, стараясь притормаживать, чтобы не врезаться в дерево, и в конце концов оказались в русле шумного и мутного ручья, в безумной гонке несущего листья и ветки к океану.

Здесь они тщательно смыли с себя всю грязь, которой пропиталась каждая пора кожи, а затем, по совету канарца, занялись нелегким делом: постройкой плота из сырых бревен, чтобы продолжить на нем путь вниз по течению.

Это было приятное путешествие.

Сельва, казалось, рожденная в тех же водах, жадно тянулась вверх в поисках неба, начавшего терять свинцовый оттенок по мере того, как путешественники спускались в глубокие долины. Когда же наконец густой туман уступил место жестокому солнцу, красному и жгучему, тысячи оттенков джунглей, до того времени слившиеся в один тусклый темно-зеленый цвет, взорвались с такой силой, что заболели глаза, привыкшие к серым сумеркам.

Путешественники миновали высокую скалу, возле которой русло реки резко сужалось, а сама она превращалась в бурный ревущий поток. Они даже испугались, что хрупкое самодельное суденышко перевернется, но, стоило им миновать ревущие буруны, как впереди открылась широкая долина, поросшая мягкой травой со множеством кочек, где гнездились тысячи белоснежных цапель с длинными алыми клювами.

— Боже, вот это местечко! — воскликнул Дамасо Алькальде. — В жизни не видел ничего подобного.

Они выбрались на берег и разлеглись на траве, чтобы погреть на солнышке окоченевшие кости, любуясь величественным полетом неизвестных птиц, способных приземлиться на самую тонкую веточку, не сломав ее при этом.

Сьенфуэгос прикурил еще одну сигару, глубоко затянулся и махнул рукой в сторону самого высокого холма, на котором доминировало огромное дерево с красными цветами, а в его тени дремало животное с желтой головой, черным телом и заостренным носом, похожее на гигантскую землеройку — трудно представить что-либо более комичное.

— Я построю здесь дом для Ингрид, — сказал Сьенфуэгос. — Будем заниматься любовью под тем деревом и созерцать птиц, а потом спустимся и искупаемся в реке.

— А я возьму себе землю у той излучины, — заявил Черный Месиас. — Буду обрабатывать поля до самого подножия горы и жить с четырьмя или пятью заботливыми индианками.

— А я привезу из родной Уэльвы свиней, — вставил Дамасо Алькальде. — И коров. До чего ж мне нравится запах коров! А на таких пастбищах они вырастут громадными...

— И мы сможем это сделать, — совершенно серьезно сказал канарец. — Здесь хватит земли для всех, здесь земли больше, чем у самого виконта де Тегисе. Достаточно просто сказать: «Она моя» и не позволять никому ее отнять.

— Это не так-то просто.

— Почему же?

— Есть ведь короли.

— Ни один король не явится сюда, чтобы оспаривать права на землю, — самоуверенно ответил рыжий. — Их волнует только золото да почести. Если мы отправим им золото, то они оставят нам землю.

— И откуда мы возьмем золото?

— Оттуда, — он снова вдохнул теплый и душистый дым и с наслаждением задержал его во рту, а потом привычно выпустил в воздух, слегка прикрыв глаза, и добавил: — Голову даю на отсечение, вскоре в эти земли нагрянут тысячи голодных, независимо от того, принадлежат ли земли гаитянам, Великому хану или самому королю.