Черный Месиас, как и Дамасо Алькальде, были настоящими моряками, сильными и ловкими, но не привыкшими быстро бегать, ведь на палубе для этого просто не хватало места; канарец же, будучи намного моложе, большую часть жизни провел в погоне за козами. Он тут же устремился к дальнему концу пляжа, где возвышалась высокая отвесная скала, и отчаянными жестами поманил за собой спутников.

— К скале! — закричал он. — К скале! Скорее!

Карибы все приближались.

Испанцы в панике бросились бежать с такой скоростью, словно на ногах у них выросли крылья, но эта свора дикарей обладала, казалось, неутомимостью лошадей; их огромные ступни даже не оставляли следов на песке; с каждой секундой они становились всё ближе, и вот уже за спиной отчетливо послышался топот множества ног и прерывистое дыхание.

— Бежим! — снова и снова призывал Сьенфуэгос. — Ради Бога, скорее, скорее!

Первым не выдержал Дамасо Алькальде. Он отчаянно закашлялся, с хрипением рухнул на песок и беспомощно забился в истерике, не в силах сделать больше ни единого шага, несмотря на все старания Сьенфуэгоса заставить его подняться.

— Не останавливайся! — умолял канарец. — Наверх, скорее наверх!

Но тот лишь поднял на него залитое слезами, испачканное в песке лицо и посмотрел широко открытыми глазами.

— Не могу! — прошептал он. — Не могу! Помоги мне, Пресвятая дева дель Росио, помоги...

Ему словно отрезали ноги или перебили позвоночник — он просто распластался на песке, словно достаточно зарыть в него лицо, чтобы избежать поимки.

Первый из карибов находился уже так близко, а вид у него был столь свирепым, что канарец понял — он больше ничем не поможет своему другу, и потому развернулся и помчался вслед за Черным Месиасом, чьи силы тоже начали убывать.

Их по-прежнему отделяло от скалы больше четырехсот метров, но преследователи уже были так близко, что испанцы слышали их тяжелое дыхание — как у ринувшихся в атаку свирепых кабанов.

На миг обернувшись, Сьенфуэгос увидел, как толпа людоедов набросилась на бедного Дамасо Алькальде и принялись молотить его дубинками и топорами. Не подлежало сомнению, что помочь ему уже невозможно, остается лишь спасать собственную жизнь. Между тем, ослабевший Месиас все сильнее шатался от усталости, вот-вот готовый рухнуть без сил.

Дротик с зазубренным наконечником просвистел над самыми головами и воткнулся в песок в нескольких метрах впереди.

Сьенфуэгос стиснул зубы, с силой сжал свой верный шест и ускорил бег. Всего за несколько секунд он смог оторваться от преследователей.

Менее чем в пятидесяти метрах от ближайшей скалы Черный Месиас взвыл и упал на колени.

Подоспевший дикарь тут же обрушил ему на голову страшный удар. Сьенфуэгоса еще долго потом преследовал жуткий треск этого удара, от которого череп андалузца раскололся, словно орех, разбитый кулаком великана.

Сьенфуэгос подумал об Ингрид.

Ее улыбка придала ему сил, которых оставалось совсем немного, а воспоминания о неподражаемом теле, что ждало его где-то вдали, заставили мчаться все дальше и дальше и забыть о том, что ноги как будто налились свинцом.

Дикий зверь на деформированных ногах, потрясая окровавленной дубинкой, рычал уже прямо у него за спиной.

От высокого утеса его отделяли лишь двадцать метров.

Сьенфуэгос мчался прямо на скалу; казалось, он вот-вот врежется в каменную стену, но неожиданно он вонзил в песок конец шеста и, взлетев в воздух на добрых четыре метра, с математической точностью приземлился на крохотный уступ, отчаянно балансируя над самой головой людоеда, который застыл, как вкопанный, не в силах понять, как вышло, что последняя жертва ускользнула из-под самого носа.

Подбежали другие дикари, и Сьенфуэгос начал быстро карабкаться на скалу, ломая ногти о камни, метр за метром взбираясь все выше — туда, где его не достанут брошенные копья.