Уильям сидел в жарком, мягком кресле с картой Эсмаилии на коленях. Глаза его были закрыты, голова лежала на груди. Он крепко спал и во сне видел свою школу, в которой преподавателями были негры, а директором — его бабушка, что не вызвало у него никакого удивления. В дюйме от его уха страшно громыхнуло что-то медное, и тихий голос произнес: «Опет, позалста». Яванец с гонгом двинулся осуществлять свою апокалиптическую миссию дальше, а Уильям остался сидеть, обливаясь потом и злясь, что его разбудили. Есть он не хотел.

Сидящий в соседнем кресле французский колониальный чиновник, никогда не расстававшийся со своими двумя детьми, проворно встал. Они впервые виделись с Уильямом в этот день и поэтому обменялись рукопожатием и посетовали на жару. Уильям уже усвоил, что каждое утро все пассажиры должны здороваться за руку.

— А мадам?

— Она страдает… Вы по-прежнему изучаете карту Эсмаилии? — Они вместе повернули за угол и стали спускаться в ресторан; чиновник вел спотыкающихся детей. — Это неинтересная страна.

— Да.

— И очень бедная! Если бы она была богатой, то давно принадлежала бы Англии. Зачем она вам нужна?

— Но она мне вовсе не нужна.

— В ней нет ни нефти, ни олова, ни золота, ни железа — ровным счетом ничего, — продолжал чиновник, раздражаясь при мысли о столь неуемной жадности собеседника. — Что вам там надо?

— Я журналист.

— О, для журналиста, конечно, любая страна — богатство.

За столом они были одни. Чиновник повязал вокруг горла салфетку, заткнул ее нижний конец за пояс и посадил на каждое колено по ребенку. Он всегда приступал к еде подобным образом и детей кормил из своей тарелки поочередно — досыта, до пресыщения. Протерев стакан концом скатерти, он положил туда лед и налил терпкого сине-красного вина, которое подавалось бесплатно. Маленькая девочка сделала глубокий глоток.

— Очень полезно для пищеварения, — пояснил отец, подливая вина сыну.

За столом оставалось еще три места: жены чиновника, капитана корабля и жены капитана. Двое последних стояли на мостике, наблюдая за разгрузкой. Капитан вел откровенно домашний образ жизни. Половина палубы была отдана в его распоряжение, и сквозь щели и перегородки виднелась широкая кровать на медных ножках и другая нетипичная для морского волка мебель. Жена капитана отгородила для себя еще и маленькую веранду, где стояли пальмы в кадках и сушилось белье. Там она проводила почти все свое время, что-то зашивая, гладя, и часто можно было видеть, как она, шлепая тапками, входит в рубку, вооруженная метелкой из перьев. Иногда она, окутанная пряными азиатскими ароматами, спускалась к столу, и к ногам ее жалась крошечная лысая собачка. Но в порту она всегда стояла рядом с мужем, улыбаясь агентам торговых компаний и инспекторам карантинной службы и зорко присматривая за движением контрабанды.

— Даже если представить, что в Эсмаилии есть нефть, — сказал чиновник, возобновляя разговор, который вел с первого дня путешествия, с тех самых пор, когда Уильям объяснил ему, кто он такой, — как вы ее оттуда вывезете?

— Но я не занимаюсь коммерцией.