— Я обожаю Лазурный берег. Стараюсь бывать там ежегодно, но мне это не всегда удается. У меня столько забот — что естественно, — а зимой я очень много занимаюсь спортом. У меня в Центральных графствах есть маленькая псарня, держу там гончих.

— О! А в каком вы клубе?

— Возможно, вы о нем не слыхали. Территориально мы граничим с «Ферни». Мне кажется, там лучшее место для охоты в Англии. Это мое маленькое увлечение. Но порой, когда наступают холода, я тоскую о моем маленьком доме в Антибе. Мои друзья настолько добры, что считают, будто в нем вполне уютно. Надеюсь, что настанет день, когда вы почтите меня своим присутствием.

— Благодарю вас.

— Говорят, что купание намоем пляже просто дивное, но меня это не интересует. У меня там плантации цветущих деревьев — садоводы настолько снисходительны, что относятся к ним с интересом, — и самый большой из живущих в неволе осьминогов. Да и повар, готовящий простую морскую пищу, из лучших, что у меня служат. Мне достаточно этих простых радостей… Вы надолго в Марсель?

— Нет. Завтра я отплываю в Восточную Африку. В Эсмаилию, — прибавил Уильям с некоторой важностью.

И был тотчас же вознагражден. Его собеседник дважды моргнул и спросил со сдержанной учтивостью:

— Простите. Вероятно, я ослышался. Куда вы направляетесь?

— В Эсмаилию. Ну, знаете, туда, где идет какая-то война.

Возникла пауза. Затем последовал ответ:

— Да, название кажется мне знакомым. Я, должно быть, встречал его в газетах.

И, достав из сетки над головой томик догитлеровской немецкой поэзии, он погрузился в чтение, шевеля губами, как женщина, творящая молитву, и медленно переворачивая страницы.

Обед, как и поезд, привычно катился от неизменного консоме к неизбежному ликеру. Спутник Уильяма ел мало и не говорил ничего. С кофе он проглотил две алые капсулы. Затем он закрыл книгу любовной лирики и кивнул кому-то.

Сидевший за соседним столиком камердинер с солдатской выправкой встал и подошел к ним.

— Кутберт!

— Да, сэр?

Он неотрывно глядел на своего хозяина.

— Вы отдали проводнику мое постельное белье?

— Да, сэр.

— Проследите, чтобы он его как следует постелил. Потом можете ложиться спать. Вы помните, когда мы завтра встаем?

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Кутберт…

Повернувшись к Уильяму, он сказал с теплотой в голосе:

— Это очень храбрый человек. Был моим денщиком во время войны. Никогда не отходил от меня ни на шаг, поэтому я представил его к кресту Виктории. Он и теперь всегда рядом. Неплохо вооружен, кстати.

Вернувшись в купе, Уильям долго лежал без сна, дремал, просыпался и наконец, подняв шторы, увидел виноградники, сливы и пахучий, пыльный кустарник.

8

В Марселе он заметил, что его вчерашний собеседник тоже сошел с поезда, но был слишком занят, чтобы задуматься над этим фактом. Уильям видел, как щеголеватый плотный господин скользнул за барьер, на несколько шагов опережая своего камердинера, но в ту же секунду тяжкое бремя заботы о багаже вытеснило из его головы все прочие мысли.

ГЛАВА V

1

Пароходы, на которые Уильям опоздал, были современными, комфортабельными и быстрыми — в отличие от «Francmaçon», на котором ему пришлось в результате плыть. Он был построен в эпоху паровых двигателей, меблирован соответственно вкусам той поры и предназначался для борений с крутыми волнами и ледяными ветрами Северной Атлантики. Конец июня в Суэцком заливе ему мало подходил. На палубах не было места для шезлонгов, в кабинах — вентиляторов, и проветривались они только через узкие амбразуры, приспособленные для отражения натиска совсем других ветров.