— Господин председатель, я протестую против тона, в котором выдержана данная резолюция.

— Я хочу внести поправку: лишить сэра Джоселина Хитчкока привилегий до тех пор, пока мы не будем обладать всей полнотой имеющейся у него информации.

— …требовать расследования, когда и от кого он получил разрешение на выезд из города, и привлечь соответствующее лицо к ответственности.

— Господин председатель, я протестую против безапелляционного и грубого тона, в котором выдержана резолюция!

— Поправка принимается в следующем виде…

Тут появился доктор Бенито. Он вошел через главный вход, и журналисты расступились перед ним. Уильям видел его впервые. Это был маленький энергичный человек с невозмутимым, черным, как сажа, лицом и пронзительными глазами-кнопками. На нем был аккуратный черный костюм. Рубашка и зубы сверкали белизной. В руках он держал маленький черный портфель. В петлицу пиджака была продета ленточка «Звезды Эсмаилии» четвертого класса. При его появлении шум смолк. Казалось, что среди разбушевавшихся школьниц внезапно появилась классная дама. Он подошел к столу, пожал Паппенхакеру руку и приветствовал собрание вспышкой белых зубов.

— Джентльмены, — сказал он, — сначала я буду говорить по-английски (корреспонденты «Явас» и «Пари суар» начали протестовать), а потом по-французски.

Я уполномочен президентом сделать следующее заявление. Во-первых, он оставляет за собой безусловное право вводить или отменять постановления, направленные на обеспечение безопасности и нормальных условий существования представителей прессы, как их всех, так и отдельных лиц. Во-вторых, он подчеркивает, что до сих пор установленные правила были действительны для всех без исключения. Если, как полагают, некий журналист покинул Джексонбург, то он сделал это без ведома и разрешения правительства. В-третьих, дороги в глубь страны сейчас непроходимы, продовольствие получить не представляется возможным, и путешественники могут подвергнуться нападению асоциальных элементов. В-четвертых, президент решил, ввиду пожеланий представителей прессы, снять действующие в настоящий момент ограничения. Все желающие могут выехать в глубь страны. Для этого им надлежит обратиться в мое бюро для получения пропусков. Меры по обеспечению безопасности будут приняты. Это все, джентльмены.

Затем он повторил то же самое на хорошем французском языке, поклонился и вышел, провожаемый гробовым молчанием. Когда за ним закрылась дверь, Паппенхакер сказал:

— Что ж, наше собрание завершается с самым благоприятным результатом, джентльмены.

Однако джентльмены потянулись на радиостанцию с выражением глубокой задумчивости на лицах.

— Триумф настойчивости прессы, — сказал Коркер. — Они сдались без единого выстрела.

— Да, — сказал Уильям.

— По-моему, ты чем-то озадачен, старина.

— Да.

— И я даже знаю чем. Поведением Бенито. Я тоже. Не могу объяснить, в чем тут дело, но он говорил с нами как-то свысока.

— Да, — сказал Уильям.

Они отправили телеграммы. Уильям написал:

МЫ ПОЛУЧИЛИ РАЗРЕШЕНИЕ ОТПРАВИТЬСЯ В ЛАКУ И ВСЕ ТУДА ЕДУТ НО ТАКОГО МЕСТА НЕТ НУЖНО ЛИ МНЕ ЕХАТЬ СО ВСЕМИ ПРОСТИТЕ ЧТО БЕСПОКОЮ ИЗ-ЗА ПУСТЯКОВ ТАППОК.

Коркер выразился лаконичнее:

РАЗРЕШЕНО ДВИГАТЬСЯ ЛАКУ.

В тот вечер радиостанция приняла срочные радиограммы подобного содержания от всех журналистов Джексонбурга.

Уильям и Коркер вернулись в бар «Либерти». Все уже были там. Два фотографа чокались и хлопали друг друга по плечу. Коркер вновь заговорил о волновавшей его проблеме.

— С чего бы это ему держаться свысока? — мрачно спросил он.