Улыбаясь про себя, Пит подумал, что Джек, несмотря на свою страсть к безобидным сплетням, – милейший старый чудак. Как бы то ни было, искусство управления почтовым дилижансом Пит постигал благодаря ему.

– А как насчет той женщины с огненно-рыжими волосами? Ее ты раскусил, Джек?

– Ее я тоже знаю. Нелли Трэйверз работала одно время в Сан-Рафаэле – подавала напитки и пела в салуне «Золотой самородок». А где-то год назад вдруг собралась и уехала из города. Интересно, зачем ее обратно принесло? Может, собирается снова у нас обосноваться?

– Похоже на то, Джек. Багажа у нее хватает.

– Бьюсь об заклад, что добропорядочные граждане Сан-Рафаэля не позволят ей забыть прошлое. Так что, думаю, Нелли вскоре опять начнет услаждать ковбоев своим пением да веселой улыбкой. Говорят, сердце у нее золотое и нрава она доброго. Сам-то я на этот счет ничего сказать не могу: я верен моей Эллен. А в «Золотой самородок» захожу нечасто, только когда жажда пересилит отвращение к той бурде, что они там подают.

Почтовая карета приближалась к опасному месту: справа от дороги зияла пропасть глубиной не меньше пятидесяти ярдов. Пит натянул поводья и, осторожно проведя упряжку через узкую горловину, опять повернулся к Джеку.

– Ты ничего не сказал о третьей пассажирке. Признайся, что она – крепкий орешек.

Джек искоса взглянул на Пита и вздохнул: эта женщина в черном траурном платье занимала его мысли с тех самых пор, как села в дилижанс. Да, она, пожалуй, была для него загадкой. Джек мало что мог бы о ней сказать. За все время путешествия незнакомка ни разу не откинула с лица черной вуали. Траурное одеяние укрывало ее так надежно, что он не рискнул бы даже определить ее возраст.

– Странно, что она все время молчит, – заметил Джек. – Насколько я знаю женщин, они вечно трещат без умолку.

Пит усмехнулся и решил подлить масла в костер его любопытства.

– А я знаю, как ее зовут! – заявил он. Джек недоверчиво покосился на друга.

– Откуда тебе знать? Что-то я не помню, чтобы она с тобой разговаривала хоть раз за всю дорогу.

– Зато я слыхал, как она в Клинт-Уэллзе говорила с младшим сынишкой Джесса Таннера. Она ему сказала, что ее зовут Камилла Кастельо. Миссис Камилла Кастельо.

Джек принялся перебирать в памяти всех известных ему женщин, но ему никак не удавалось вспомнить.

– Камилла? Камилла… Ты уверен, что она так назвалась?

– Угу. Я своими ушами слышал, как она сказала: «Миссис Камилла Кастельо». Да что уж там, Джек, признайся: ее тебе не раскусить. Ты знаешь только то, что она села в дилижанс в Новом Орлеане и следует до Сан-Рафаэля.

Джек покачал головой, не желая признать свое поражение.

– Ну положим, кое-что можно предположить. Должно быть, в Сан-Рафаэле у нее какие-нибудь родственники. И я готов держать пари, что она только что потеряла мужа.

– А как тебе этот птенчик, которого она везет с собой? А, Джек? Я в жизни ничего подобного не видывал! Сущий дьявол! Слава Богу, он в клетке, а то бы я страху натерпелся. Похоже, он злющий, как черт, – заметил Пит.

– Может, оно и так, но она заплатила полную стоимость за второе место, чтобы эта птица могла путешествовать с ней в карете. Стало быть, и говорить не о чем: имеет полное право.

– А тебе не кажется странным, что эта миссис Кастельо совсем не разговаривает с другими пассажирами? Каждый вечер, стоит нам добраться до ночлега, она покупает сырое мясо для своей пташки, кормит ее, а потом открывает клетку и пускает полетать на воле. Когда птица возвращается, эта леди идет прямо к себе в комнату и не показывается до самого утра, пока не настанет пора снова трогаться в путь.