Синемундирники молча и очень поспешно убрались из камеры, по полу застучали шаги.

— Скажи, Диего, как тебе удалось противостоять нашему богу в его храме? Как так вышло, что ты осквернил целых два храма и до сих пор жив?

— Я менее чувствителен к вашей магии, чем другие. — Это тоже неприятный вопрос, но здесь я не рискну придумывать слишком сложную «правду». Дешевле сказать, как есть. Почти. — Не знаю, почему. Может, потому что удалось выжить несколько раз. Выработалась сопротивляемость.

— Может быть, может быть, — протянул чистый. — Так как ты осквернил храмы? Концентрация чистоты там так велика, что обычными действиями нельзя нанести никакого вреда средоточию божественной силы. Там даже порох не может взорваться.

— В первом храме ломала моя подруга. Она может быть очень сильна, когда захочет. А во втором ваш бог приказал мне подчиниться, я отказался. Храм после этого сломался сам.

— Ты сегодня удивительно покладист, язычник. Вчера ты не так боялся боли. — Чистый подошел к двери в камеру, махнул рукой жандармам чтобы возвращались.

— Ответы на твои вопросы моим друзьям не помешают, а меня уже ничего не спасет, — пожимаю плечами. — Зачем зря мучиться?

— Удивительное здравомыслие. Жаль, что оно не проснулось в тебе на несколько месяцев раньше. Сдох бы вместе со всеми неблагонадежными, и не доставлял нам проблем. И сам бы ушел без мучений.

Я поднял голову, посмотрел в глаза чистого.

— Почему же. Это были очень плодотворные месяцы, — усмехнулся я. — Столько чистых мразей упокоил, и даже одного иерарха. Все не зря жизнь прожил, хоть немного погань проредил.

Жандармы, которые как раз вошли в камеру, дружно ахнули, с опаской поглядели на священника. Обошлось, ожидаемого взрыва не последовало.

— На их место встанут другие, — ласково улыбнулся чистый. — Бунтовщики, ради которых ты, как считаешь, отдаешь свою жизнь, будут убиты, все. Нам не нужны здесь люди. Ты добился отсрочки, но это ничего не значит. И знаешь, мы позаботимся о том, чтобы умирая, они проклинали твое имя. К слову, пора бы продолжить. Сержант, давайте собьем спесь с нашего друга, что-то у него опять какая-то наглость проснулась.

Жандарм махнул рукой, помощник снова закрутил педали. Я принялся как мог достоверно изображать мучения, благо еще не успел забыть ощущения. Стиснул зубы, выпучил глаза, выгнулся и задержал дыхание. Утомительное занятие, но, может, когда им надоест меня снова обольют — жажда мучила по-прежнему.

«Пытка» продолжалась уже минут пять, и останавливаться мучители не собирались. Чистый встал напротив и с интересом рассматривал мое лицо, чем здорово нервировал. Я очень опасался, что он что-нибудь заподозрит. По лицу от напряжения тек пот, и, откровенно говоря, я уже не был уверен, что смогу достаточно долго изображать судорогу. Сил у меня после ранения — кот наплакал, этак я скоро не удержусь и расслаблю мышцы, и тогда все мое представление пойдет насмарку.

Спасло меня появление нового действующего лица. Сначала в дверь камеры настойчиво застучали, она открылась, и в проеме показался еще один жандарм. Вид у него был растерянный. Сержант махнул рукой, помощник оставил педали в покое, я расслабленно повис в кресле.

— Сержант они требуют, чтобы их провели, я не знаю, что делать!

— Докладывай по форме, vacca stulta! Кто позволил врываться?!

Жандарм, который явно бежал бегом, выдохнул, изобразил стойку смирно, заговорил быстро, глотая слова почти целиком, настолько торопился донести до начальства мысль:

— Явилась Петра Алейр, требует пропустить ее к обвиняемому.