Абель Сигел оказывается неплохим психологом и порядочным мизантропом – как отсутствие сопротивления провоцирует агрессию, а незлобивый интеллигент превращается в животное, он показывает дотошно и не по-христиански убедительно. Причем автор далеко не полный игнорамус не только в области психо – , но и физиологии – что и демонстрирует с чем далее, тем менее переносимой обстоятельностью.

Герой избивает свою суперзвезду все страшнее, все увлеченнее, он уже не может остановиться. Он с мясом выдирает из ее пупка огромный бриллиант, величину и великолепие которого сам некогда описывал сплошными суперлативами. Он упоенно превращает в месиво растиражированное плакатами, постерами, интернет-линками, развлекательной периодикой, облепившее рекламные тумбы и стены подростковых комнат всего мира, прописавшееся в его кошмарах дебильное лицо. Носками ботинок ломает Эйнджел ребра. Каблуком дробит пальцы. Клочьями выдирает волосы. Он бесконечно, монотонно, отвратно насилует, сношает, харит, лососит ее – сначала во влагалище, потом в задницу.

И вот, бурно, как ни разу в жизни продолжительно, опустошающе откончавшись, отвалившись от жертвы, лежа, с ног до головы в ее крови и моче, рядом с не подающим признаков жизни телом на цементном полу, начиная все-таки понемногу соображать, он вдруг отдает себе отчет, что на протяжении всей экзекуции Эйнджел не только не сопротивлялась, но и почти НЕ РЕАГИРОВАЛА: не стонала, не орала, не плакала. Будто не испытывала ни страха, ни унижения, ни боли… Жуткое подозрение возникает у героя – он отползает от нее, кое-как, размазывая ее телесные жидкости по морде, встает, смотрит на старлетку, едва-едва, бессмыслено и молча ворочающуюся у него под ногами, пятится, пятится…

Выходит в соседнюю комнату. Встряхивается. Возвращается. Подбирает нож, которым для удобства пыточного процесса разрезал собственноручно накрученные на поп-идолище веревки. Пинками переворачивает Эйнджел на спину. И, примерившись, засаживает нож ей в живот. Нажав, вгоняет по самую рукоять. После чего долго, с усилием, с упругим треском тканей, вспарывающим движением ведет вверх – вскрывая звезду от матки до горла. Берется за края разреза, раздвигает…

Он не видит ни сально поблескивающих внутренностей, ни прыскающих кровью перерезанных сосудов, ни мышечных волокон, ни осколков костей – ничего. Внутри у суперстарлетки, под плотной человекоподобной оболочкой, ничего нет. Совсем. Одна только чуть припахивающая пылью пустота…

– …Здорово, рыжий, – отрываюсь от чтения: Венька Лакерник звонит.

– Привет, Динь. Радио сейчас не слушаешь случаем?

– Ты ж знаешь, я его никогда не слушаю. Даже тебя, извини…

– А ты вруби, вруби “сотку”. Песню для тебя заказали…

– В смысле – для меня?

– Ну вот – для тебя… Ты же, кажется, у нас Денис Каманин?

– Кто заказал? – Ищу маловостребованную кнопочку radio на пульте своего “Панасоника”… черт, как это делается-то?.. а, вот… “Мотаю” стрелочкой вправо – на дисплее мельтешат частоты… – Сколько, ты говоришь?

– Сто.

– Так кто заказал?.. Сто эф-эм.

– Девушка, старый, девушка… Так, все, мне пора. Слушай.

“…на теплом радио!” – интимно-приподнятое рекламное радиоконтральто.

Шшшто еще за байда?..

“Добрый вечер… точнее, доброй уже ночи тем, кто к нам сейчас присоединился… – Радиоэфир искажает Венькин свойский басок в той же степени, что эфир телефонный – но иначе.