I see a red door and I want it painted black No colors anymore I want them to turn black… I see the girls walk by dressed in their summer clothes I have to turn my head until my darkness goes…

…I look inside myself and see my heart is black I see my red door and it has been painted black Maybe then I’ll fade away and not have to face the facts It’s not easy facin’ up when your whole world is black…

25

Мне, в общем, всегда везло. Скажем так: чаще везло, чем наоброт. Не то чтоб совсем уж радикально (один раз повезло радикально – в прошлом феврале в Берлине) и часто – но более-менее регулярно. Так что никаких поводов чувствовать себя неудачником у меня нет и не было. Однако я всегда был на их стороне – аутсайдеров и одиночек. Не по гуманитарному убеждению, отнюдь – на уровне самых базовых реакций.

Брат мой Андрюха определение “лузер” припечатывает, как доктор – указание: “В морг!” Ничего для него нет презреннее неудачника. Фразу “ну он такой… странненький…” самоуверенный Эндрю произносит не иначе как с ухмылкой предельной брезгливости. Причем брательник мой вовсе не стал таким, поступив на службу в жирный распальцованный банк и усевшись в “бэмку”, – он такой был всегда. Однажды мы с ним даже всерьез подрались.

Я, кажется, знаю, откуда у меня это чувство престранной причастности к странненьким. Благодаря кому.

Отца у Аськи не было, а мать пила. Аська была предоставлена сама себе, сколько я ее помню, – а помню я ее лет не то с четырех, не то с пяти: в детском саду мы вместе переходили из группы в группу. Подруг у нее тоже, по-моему, никаких не водилось. Не то чтобы ее травили – ею пренебрегали.

При этом в ее одиночестве не чувствовалось забитости и ущемленности изгоя. Может быть, ей пришлось с самого начала учиться такому автономному существованию – и она выучилась. Может, это был некий врожденный талант – самодостаточность. Самодостаточность не тупая и нарциссистская, ненавидимая мною как мало что (потому, вероятно, что слишком часто встречаемая) – а органичная и толерантная. Это была – цельность. Не зависящая от других, но другим открытая.

Нельзя сказать, что я составлял Аське компанию, – я питался от ее одиночества. Мы часами могли не произносить ни слова и даже заниматься каждый своим – испытывая спокойное и уверенное чувство единства двух самодостаточностей.

Из всех моих качеств в детстве властно и безусловно преобладала лень. Я был неописуемо ленив лет в пять. Я ленился чистить зубы, завязывать шнурки, класть на место шапку, а потом ее разыскивать. Аська, уже тогда деловитая и домовитая, у которой уже тогда был ярко выражен материнский инстинкт, в садике взяла надо мной добровольное шефство. На том и сошлись.

Мы дружили всегда – всю жизнь. Ее жизнь. Мы дружили, даже когда пошли в разные школы. Даже когда я начал отираться вокруг Кента, Костыля, Фрица-Дейча и прочих дворовых и школьных преступных авторитетов.