В конце перпендикулярного коридора, метрах в пятнадцати, плавно закрывается снабженная пружиной дверь с матовым стеклом.

Идя к ней, я вытаскиваю “макарон”. Снимаю с предохранителя. Пульс разгоняется, но в голове не яснеет – наоборот. Перед дверью останавливаюсь. Осторожно толкаю створку левой.

Холл – с образующими угол двумя стеклянными стенами, закиданный венозно-красными отсветами гаснущего громадного заката. Кожаные диванчики, журнальные столики, что-то бонсаеобразное в кадках. Раскрашенные облака, раскрашенное море – задником. Дверь сбоку – в перпендикулярный коридор?.. Металлическая винтовая лестница, уходящая в круглое отверстие в потолке – на чердак? Остаточный характерный звук шагов по ее ступеням – сверху. Он, ЭТОТ, – там.

Медленно подхожу к лестнице. Стоечка с табличкой. “Honolulu” bars. И стрелочка вверх.

С каждой ступенькой ноги становятся все более чужими. Идти бесшумно невозможно. Я перехватываю волыну обеими руками. Между перекрытиями лестница успевает сделать полный оборот вокруг своей оси. Наверху – какое-то небольшое помещение, тоже со стеклянными стенами.

Сейчас моя голова покажется над полом. Я втягиваю ее в плечи. Поднимаю вооруженные руки.

Бар “Гонолулу” – это стеклянная башенка на крыше бывшего санатория. Круглого сечения. С круглой стойкой по центру и столиками у сплошь – до полу – прозрачных стен, за которыми сейчас размахнулся закат: вся башенка насыщена его вишневым свечением. Стулья еще не разобраны из нескольких “стопок”, но столы уже расставлены. Всего их – меньше десятка.

За тем, что прямо напротив лестницы, расставив колени и закинув за голову сцепленные на затылке руки, лицом ко мне сидит ФЭД. Он тут один.

Его собственного лица я практически не вижу: к единственному источнику света, к закату, он сидит спиной, он опять лишь силуэт – но на таком расстоянии я ошибиться не могу. Стоя на предпоследней ступеньке, вытягиваю в его сторону правую с “макароном”:

– Оставайся на месте. – Выходит как-то дохло, вполголоса. – Руки держи на виду.

– Ты че, Дэн? – В его голосе искреннее, кажется, удивление, и веселье, и издевка: это Федька, тот же Федька, что всегда, и в какой-то момент верхом нелепости мне представляется тыкать в него стволом снятого с предохранителя пистолета. К тому же совершенно очевидно, что оный ствол его нимало не пугает – забавляет, кажется… Я сам чуть не начинаю ржать в какой-то момент… Но момент этот проходит.

– Я – ниче. – Не отводя волыны, поднимаюсь на последние две ступеньки, отступаю к соседнему с ФЭ-Довым столику, приваливаюсь к нему задом, стоя над Дейчем. – Баллона мне хватило.

– Какого баллона? – Он откровенно потешается. Мне неприятно, что я освещен, а он в тени. Хорошо хоть само солнце уже село и не бьет в глаза.

– Сам знаешь. В “Конвента сета”. – Я волей-неволей чувствую себя идиотом – и здорово злюсь. Не знаю, как вышло, что с первых секунд он восстановил прежнее распределение ролей, собственное снисходительное старшинство – словно не было этих патологических игр, этих смертей, попытки угондошить меня сварочным баллоном. Как будто это не он сошел к чертовой матери с катушек. Как будто это не у меня в руке ствол.

– Я чего-то пропустил. Рассказывай.

– Давай сначала ты будешь рассказывать. Он некоторое время молчит, разглядывая меня – теперь без улыбки.

– Давай. – ФЭД вдруг резко разводит руки. Так резко, что рефлекс чуть не заставляет меня потянуть спуск. Но Дейч лишь обхватывает столешницу с обоих противоположных краев.