Я с радостью согласился.

С утра пораньше побежал я на ручей, умываться. Хотя и не любят воды Лешие, но тут особый случай. Умылся я как следует, даже двумя пальцами, а не одним, как обычно. Нарвал свежих веток еловых, сделал себе рубаху новую, лыком подпоясался, из лыка лапоточки сплёл. Потом даже на берёзу слазил, достал воронье гнездо брошенное, шапку себе поменял.

Рановато в гости идти, да так невтерпёж, что не выдержал и помчался. По дороге цветочков нарвал для Кикиморки. Думал, рано прибегу, а она уже ждёт. Взяла за руку и повела к себе в гости.

Когда я провожал её, считал, что она живёт в камышах, на краю болота. Оказалось, что идти к ней нужно через камыши. А живёт она на дальнем болоте.

Что ж делать? Пошли мы с ней через камыши. Я в лесу родился, в лесу всю жизнь прожил, мне по камышам идти трудно. Не через сами камыши, я по кустам шастать приученный. Непривычно мне то, что под ногами у меня болото ходуном ходит, ноги по колени проваливаются, вытягивать приходится. Каждый шаг с таким трудом даётся, словно я десять шагов сделал.

Кикиморке что? Она привычная, и лёгкая. Она скачет по болоту, как стрекоза, с кочки на кочку перепрыгивает, и стрекочет, как кузнечик.

А мне не до разговоров, я только и мечтаю о том, как бы дойти поскорее. И стараюсь при этом не думать о том, что мне обратно домой через это болото идти.

Долго мы шли. Я совсем из сил выбился. Когда дошли до дома Кикиморки, у меня так ноги болели, что я чуть криком не кричал.

Пришли мы к ней домой, стала она мне своё жильё с гордостью показывать. А жильё у неё - кочка большущая, насквозь сырая. Я даже сесть не могу, мокро. Ей-то хоть бы хны, она существо болотное, ей мокнуть в удовольствие, а мне, Лешему, каково?

Невежливым быть не хочется, я не стал говорить, что мне мокро сидеть будет. Сказал, что я лучше постою, что я стоять люблю, хотя у меня ноги подкашиваются.

Но что делать - терплю. Не в воде же сидеть? Стала моя возлюбленная угощения доставать, передо мной ставить. Тут я не выдержал, покривился лицом. Да и как не покривиться, если она выставляет клюкву, смородину красную, болотную. Я как увидел всё это, у меня во рту кисло стало. Мы, Лешие, такую кислятину кушать никак не можем. Нам бы малинки, чернички, землянички. Заметил я, что увидела Кикиморка, как я покривился на ягоды. Чтобы не обидеть хозяйку, поспешил сказать, что у меня нос зачесался, я чуть не чихнул, потому и сморщился. Сам давай ягоды её нахваливать.

Вижу, не очень она мне верит, обижается. Набрался я смелости, схватил самую большую клюквину и героически в рот её отправил. Я проглотить её хотел, не разжёвывая, да ягода оказалась здоровенная, я поперхнулся, закашлялся. Что делать? Не выплёвывать же ягоду. Пришлось разжевать. А она такая кислющая, что как я ни старался, улыбку из себя вымучивал, чувствую, скулы сводит, и лицо само по себе сморщивается.

Обиделась на меня Кикиморка, я тоже совсем расстроился, обида мне в голову ударила. Стал я на неё кричать, что она нарочно всё так устроила. Что я, когда её к себе в гости приглашал, всё самое лучшее приготовил, мягкий мох настелил. А она специально меня по болоту таскала, в воде сидеть заставляла, кислой ягодой угощала...

Кикиморка от несправедливых моих упрёков заплакала, расстроилась, и давай меня упрекать, что я её по лесу, по кустам и чащобам таскал, грибами чёрствыми угощал, сладкой ягодой кормить пытался...

Словом, наговорили мы друг другу обид всяких, я подхватился, и домой ушёл, Кикиморка мне только дорогу указала. Обижался я на неё несколько дней. Потом вспомнил, как она ко мне навстречу после нашей первой ссоры бежала, как меня в гости ждала, как угощала ласково. Стыдно мне стало. Понял я, что нужно идти прощения просить. И ещё понял, что люблю свою Кикиморку, что душой к ней прикипел.