По указанию Сталина они получали добавочный лимитный паек серии «А», куда помимо всяких деликатесов входили бутылки отборного коньяка и три килограмма шоколада специального изготовления, и по одному тому генералы не могли, подобно туземцам, радоваться подаркам Хрущева, так же как не могли и не стали бы прикладывать вышитые рубашки к генеральским и маршальскому кителям, — писатель не понимает, сколь все это нелепо.

Прочитав двадцать пять страниц такого изображения, осознаешь, что если Гудериан в представлении Г. Владимова читал «Войну и мир» и, более того, мог сопереживать и умиляться поступку «графинечки» Ростовой, то большинство советских военачальников — как они показаны в романе — и чеховскую «Каштанку» не одолели бы, да и читать бы не стали — дворняжка, и все, какой тут разговор?

Также немецкий и советские генералы удивительно разнятся по внешности. Вот как изображен в романе германский командующий: «крепкое лицо еще моложавого озорника, лукавое, но неизменно приветливое». А вот как выглядят лики советских военачальников: «худенькая обезьянка с обиженно-недовольным лицом», «смотрел исподлобья... побелевшими от злости глазами», «прогнав жесткую, волчью свою ухмылку», «цепким, хищным глазоохватом», «чудовищный подбородок, занимавший едва не треть лица» и т. п. Прочитав внимательно роман, с горечью убеждаешься, что автор смотрит на своих бывших соотечественников — не только генералов — «побелевшими от злости глазами». Это читательское восприятие, сам же писатель в одном из многочисленных интервью о своем методе говорит: «Это все тот же добрый старый реализм, говоря по-научному — изображение жизни в форме самой жизни».

Впрочем, есть один русский генерал, которого Г. Владимов изображает с такой же любовью и пиететом, как и Гудериана: «Он резко выделялся среди них... в особенности своим замечательным мужским лицом... Прекрасна, мужественно-аскетична была впалость щек... поражали высокий лоб и сумрачнострогий взгляд... лицо было трудное, отчасти страдальческое, но производившее впечатление сильного ума и воли... Человеку с таким лицом можно было довериться безоглядно...» В реальной жизни в лице этого человека прежде всего отмечались рябины, но писатель рисует икону, и по выраженной тенденции автора романа читатель, возможно, уже догадался, что речь идет о перешедшем летом 42-го года на сторону немцев генерале А.А. Власове. 3 или 4 декабря 1941 года (перед «Днем конституции») он якобы находился в ограде церкви Андрея Стратилата, в полутора километрах от Лобни, и единственный во всем Западном фронте владел ситуацией, и, хотя вся Красная Армия отступала, он, конечно же... («Двадцатая армия наступает, власовцы!»). Но главная его слава впереди — как пишет Владимов: «...будет его армия гнать вперед немцев... от малой деревеньки Белый Раст на Солнечногорск — побудив и приведя в движение все пять соседних армий Западного фронта... он навсегда входил в историю спасителем русской столицы...»

Здесь уже, мягко выражаясь, чистое сочинительство. Назначенный командующим 20-й армией 30 ноября 1941 года Власов с конца этого месяца и до 21 декабря болел тяжелейшим гнойным воспалением среднего уха, от которого чуть не умер и позднее страдал упадком слуха, а в первой половине декабря — вестибулярными нарушениями. Болезнь Власова и его отсутствие в течение трех недель на командном пункте, в штабе и войсках зафиксированы в переговорах начальника Генерального штаба маршала Б.