|
Выход разведчиков начался 16 января; то, что последовало дальше, воспринимается как нелепый и страшный сон. Вот как это изложено в директивной шифровке, которая доводилась командирам соединений 2-го Белорусского фронта спустя десять суток, 27 января, за подписями маршала К. Рокоссовского и начальника штаба фронта генерала А. Боголюбова (упоминаемые далее фамилии даются в сокращении): «С успешным продвижением наших войск на запад из тыла противника выходят и встречают наши войска агентурные разведчики разведотдела штаба фронта, которые по 5—6 месяцев находились в глубоком тылу врага в исключительно тяжелых условиях, не щадя своей жизни, выполняли поставленные перед ними задачи... Вместо того чтобы этих людей по-человечески принять и направить... 19.01.45 г. в Млаве навстречу бойцам 717 стр. полка 137 стр. дивизии вышел командир агентурной группы инженер-капитан Ч-ов и просил направить его в разведотдел штаба фронта, просьбу товарища Ч-ва не выполнили, а его самого зверски убили... 18.01.45 г. в районе Цеханув навстречу бойцам 66-й мехбригады вышла агентурная группа во главе с командиром лейтенантом Г-ым. Группа была доставлена командиру 66-й мехбригады подполковнику Л-о, который не разобрался в существе дела, назвал представленных разведчиков «власовцами» и приказал расстрелять. Только случайность спасла жизнь разведчиков...» В конце директивы предлагалось: «Прокурору фронта расследовать факты убийства...»
Всего за вторую половину января в полосе трех фронтов при возвращении после выполнения задания из немецкого тыла погибло свыше двадцати закордонных разведчиков — офицеров Красной Армии в званиях от лейтенанта до майора. В документах военных прокуратур и трибуналов я отыскал одиннадцать следственных материалов — в девяти случаях эти люди были застрелены у окопов первой линии или боевого охранения только потому, что их принимали за власовцев. Разные фронты, разные рода войск, а случаи схожие и документы — тоже. Короткие, на полторы-две странички, протоколы допросов и практически одинаковые показания: «Я его окликнул, он ответил по-русски, я решил, что он власовец, и выстрелил...» В некоторых протоколах две-три строчки раскаяния: «...если бы знал, что он наш, не убивал бы». Трибуналы разные, а сроки — и рядовым, и сержантам — одинаковые: 8 лет лишения свободы с применением 28-й статьи (замена заключения передовой) и отправлением в штрафные роты. Особенно запомнился мне случай убийства капитана К-ва, москвича, трижды орденоносца, — застреливший его немолодой боец после ареста, узнав, что он убил не власовца, а своего, выхватил по дороге у конвоира автомат и покончил жизнь самоубийством. Похожий на приведенные выше по трагичности и нелепости случай был в апреле 45-го года на участке соседнего полка нашей дивизии — там застрелили двух молодых русских женщин, угнанных на работы в Германию. Они поплатились жизнью только за то, что на них были юбки и жакеты из немецкого армейского сукна, отчего их приняли за власовок. Такое «братание», такой вот обмен «информацией о житьебытье» происходил тогда между солдатами Красной Армии и власовцами, а также теми, кого всего лишь принимали за власовцев. К сожалению, автор статьи не имеет и малейшего представления о психологии, настроении, убеждениях и, назовем вещи своими именами, ожесточении и ненависти советских военнослужащих, пришедших на исходе четвертого года войны в Германию, — для последних двух чувств почти у всех имелось более чем достаточно оснований. Что же касается упоминания о советских солдатах, якобы перебегавших на сторону РОА за 25 дней до капитуляции немцев, когда скорое неминуемое поражение гитлеровской Германии было для всех уже несомненным, то это нельзя расценить иначе чем одну из фантазий писателя.
О статье Г. Владимова в журнале «Знамя» я услышал впервые по радио. Молодая, судя по голосу, журналистка с восторгом говорила про идею писателя о том, что в 1944 году советским войскам, дойдя до государственной границы, следовало бы остановиться. |
