Рыбникова М.А. По вопросам композиции. М., 1924.

11 января — Прочел повесть Казакевича «Сердце друга». Начало понравилось, и в связи с ним пришло немало мыслей о своей собственной вещи. Думы о литературе и своей повести. Надо писать и писать!

13 января — С утра занимался, читал, выходил за покупками. Вечером зашел Алеша и мы отправились в Третьяковскую галерею. Не помню, был ли я когда-нибудь в этой сокровищнице искусств? Кажется, не был. В галерее провели почти три часа. Осмотрели выставку этого года и отделы русской классики. Да, приходится признать, что моим современникам не под силу такие шедевры, как картины Сурикова, Репина и Левитана. Удивился тому, что в целом я правильно оцениваю картины, понимаю даже композицию и цвет. Надо чаще посещать музеи, выставки и галереи. Они обогащают мышление и понимание искусства.

Последние дни витают разговоры, что новая война будто бы неизбежна. Как это ужасно: учишься, читаешь, занимаешься, восхищаешься красотой изобразительного искусства, а ведь если это так, то тогда к чему все это?

Война — это гибель культуры, к которой я с таким опозданием приобщаюсь, и конец труда, вкус которого я начал понимать лишь теперь.

25 февраля — Успешно сдал свою первую сессию. Много работал в библиотеке. Начал знакомиться со сборником материалов «Нюрнбергский процесс». Волосы встают дыбом, когда читаешь о зверствах и преступлениях нацистов. До чего может дойти государство, где тоталитарная диктатура. Прочел несколько книжек о разведке и контрразведке: это или воспоминания профессионалов начала века, но чаще — развесистая клюква.

4 марта — Встал утром — нет газеты. Включаю радио — нет передачи, и вдруг торжественно-печальным голосом Левитан зачитывает правительственное сообщение о болезни тов. Сталина.

Как это неожиданно. Будут передавать бюллетени о состоянии его здоровья — значит, положение очень серьезное. По радио все время передают классическую музыку, и в этой музыке есть что-то скорбное, очень грустное и печальное. А настроение очень плохое, и удивляюсь при виде отдельных веселых лиц в библиотеке.

5 марта — То же самое: та же печальная музыка, усиливающая удрученное состояние. Полная потеря работоспособности. Вечером возвращаюсь по Арбату; одна за другой, отчаянно сигналя, мчатся правительственные машины. Неужели чтото случилось? Да, случилось. То, чего никто не ожидал и во что трудно поверить, — умер Сталин. По радио слушаю Правительственное сообщение, призыв к единству, твердости духа и бдительности!

Хочу пройти к Колонному залу Дома союзов, но на Манежной — уже оцепление.

Еду в Музей Советской Армии. Хожу по залам, а мысли тяжелые, скорбные, и страшная боль захватывает всю голову. Выхожу из музея. К Трубной уже не попасть, приходится идти пешком. На Трубной ряды грузовиков, толпы людей и множество милиции. Никуда не пропускают, и я с великим трудом пробираюсь к центру. На ул. Горького тоже все перегорожено и оцеплено. К Колонному залу не пробраться, а по радио уже объявили о том, что открыт доступ.

7 марта — В 12.00 доехал до Кировской, вылез, а кругом оцепление. Переулками добрался к Кисельному, спустился к Неглинной и всякими правдами и неправдами пробираюсь на Дмитровку.

На всех перекрестках двойные ряды грузовиков, милиция и войска. Я заявляю, что живу на Столешниковом, и меня пропускают. Действую индивидуально. На Дмитровке сунулся в толпу и сразу испытал, что это такое. Сдавили так, что чуть не закричал, по соседству кому-то плохо, витрина полетела, рыдания, крики и где-то рядом — непонятный истерический смех и шуточки, а добраться к Колонному залу мне никак не удается. Наконец соображаю и пробираюсь в какой-то двор. После некоторых поисков нахожу квартиру, где меня пропускают с черного хода на парадный, и я попадаю в Столешников переулок.