Грузин побледнел и испуганно посмотрел на Бочкова.

— Я... товарищ полковник... — от волнения или страха покраснев и произведя Алексея Семеновича в полковники, сказал грузин. — У меня… не кислая... я доволен...

Я, разумеется, знал, что он не «выдающаяся нация», и сейчас, видя его растерянность, ощутил к нему искреннюю жалость: с одной стороны, он — единственный из присутствующих не принадлежал к великому русскому народу, с другой — был земляком или, как говорили тогда в армии, «земелей» Верховного Главнокомандующего, а быть грузином в 1945 году тоже немало значило.

— Я тоже нацменка, — вдруг сказала Натали. — У меня отец белорус.

— Это не имеет значения. Национальность определяется по матери, — уточнил Тихон Петрович. — За нас, за наиболее выдающуюся нацию!

— Товарищ подполковник, — вдруг твердо вступилась Натали, — мы что здесь собрались, чтобы говорить друг другу гадости или у нас другой повод?

Алексей Семенович, обводя взглядом сидевших за столом, осведомился:

— Кто из вас воевал с самого начала, с июня—июля сорок первого года?

— Я с октября... — виновато улыбнулся Тихон Петрович. — Под Можайском начал…

— Я Отечку с первого дня тяну! — зло произнес Бочков. — А вы щенки! Бои под Москвой... Тяжелые немецкие танки прорвали оборону и катили на расположение полка. Единственная в полку сорокапятка лупит по лобовой броне в 12 сантиметров — как шавка на слона, а они прут и давят. А за танками немцы — наглые, пьяные, идут во весь рост и поливают нас из автоматов от живота. А я с шестью бойцами с винтовочками образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года и с жизнью уже простился. А за спиной — Россия! А приказ выполнять обязаны, — умри, но сделай! Тут и Бога вспомнишь, и попросишь, и помолишься: мамочка, дорогая, роди меня обратно! Я весь седой и поседел не за себя, а за Россию...

Тихон Петрович предлагает выпить за Бочкова.

— Не надо! — твердо отказывается подполковник. — Гусар, который не убит до тридцати лет, не гусар, а дрянь!

…Поддерживаемый Володькой под левую руку — я страховал справа и был готов в любую секунду подхватить, однако дотронуться до Алексея Семеновича без просьбы или команды не решался, — он, медленно сойдя с крыльца, остановился и, уставясь на меня тяжелым недвижным взглядом, строго и озадаченно спросил:

— А это кто?

— Старший лейтенант Федотов... Алексей Семенович, я же вам о нем рассказывал! И сегодня говорил… — с плохо скрываемой досадой или обидой напомнил Володька. — Василий Федотов… Командир разведроты дивизии… Мой друг!.. Окопник, отличный боевой офицер!

Подполковник смотрел на меня настороженно, недоверчиво и недобро, и, не выдержав его взгляда, я сказал то, что хотел сообщить ему еще за столом:

— Товарищ подполковник, разрешите… А у меня есть плавки… Новенькие! Так что я готов... могу купаться и не позорить! — радостно доложил я, для убедительности похлопав себя по бедрам, и, так как в его лице ничего не изменилось, заверил: — Слово офицера!

— Он не врет, — вступился Володька. — Если сказал, значит, плавки есть!

Алексей Семенович еще с полминуты молча, недоверчиво и, пожалуй, даже с враждебностью в упор рассматривал меня: ордена на моей гимнастерке, погоны (словно сличая соответствие числа звездочек с моим званием) и более всего мое лицо.

— Штык! — отводя наконец взгляд, сказал он обо мне Володьке и уточнил: — Русский боевой штык! Выше которого ничего нет и быть не может!

— Офицер во славу русского оружия! — обрадованно вставил Володька.