|
Возвратившись, он сталкивается с отцом, который только что вошел в кухню. И тогда спокойным, почти равнодушным тоном Жюльен быстро повторяет то, что уже рассказал матери. Лицо у нее замкнутое. Отец сперва внимательно слушает, но потом, ухватившись за какую-то мысль, начинает говорить сам и почти тотчас же перескакивает с нынешней войны на ту, прежнюю. Жюльен умолкает. Отец говорит о той далекой войне так, будто она еще продолжается. В его памяти сохранились мельчайшие подробности. И мертвые занимают в ней не меньше места, чем живые. Прошло уже слишком много времени с той войны, и слова изнуренного каждодневной работой старика звучат так бесстрастно, что, когда он упоминает о раздробленной ноге, о распоротом животе или о пробитой голове, это не вызывает ужаса. Отец как будто и не жалеет раненых, не оплакивает своих товарищей, зарытых в Эльзасе или других местах. Он одинаково ухмыляется, вспоминая какой-нибудь веселый случай и рассказывая о грозном дне. Отец все говорит, говорит, но Жюльен уже не слушает. Доносящиеся до него слова обволакивают мозг туманом, как прежде его обволакивала тишина. Солнце клонится к закату. Теперь у отца освещена лишь одна щека. За спиной матери блики огня окрашивают в оранжевый цвет щели в растрескавшейся плите. Тлеющий уголек вспыхивает на решетке. Жюльен перестает есть.
— Ты сыт? — спрашивает мать. — Да, спасибо. Он встает со стула, целует мать, потом отца и начинает медленно подниматься по деревянной лестнице. Отец молчит. В кухне слышен только скрип деревянных ступенек. Войдя к себе в комнату, Жюльен опускается на кровать. Он уже свыкся с усталостью, она его больше не мучит. И все-таки его гнетет какая-то тяжесть. С того дня, когда Жюльен провожал мастера, с того часа, когда до его ушей донесся треск автоматной очереди, он уже знал, что Андре Вуазен умер. Знал, но твердых доказательств у него не было. Он никогда не мог объяснить себе, почему мастер так быстро занял в его памяти место рядом с дядей Пьером, почему эта смерть почти не терзала его. Быть может, потому, что смутная надежда продолжала жить в глубине его души? Отныне с этой надеждой покончено. Сегодня он будто сам переплыл реку Лу и своими глазами увидел труп мастера. И теперь Жюльену многое становится яснее. Ему приходит в голову мысль, что война для него только начинается. До сих пор он еще ни разу о ней серьезно не думал. Она отходила все дальше, а эта близкая демаркационная линия до нынешнего дня была для него лишь расплывчатым понятием, не таила в себе ничего угрожающего. Но теперь она навсегда связана в его представлении со смертью Андре. Он почти забыл о мастере, но этот майский день воскресил Вуазена в его памяти. Ему, Жюльену, понадобилось пережить этот день, понадобилось своими глазами увидеть, что такое демаркационная линия, чтобы в полной мере осознать силу связывавшей их дружбы. Чтобы по-настоящему понять, какое место один человек занимает в жизни другого только потому, что они два года вместе тянули лямку. Жюльен внезапно вспоминает цех в кондитерской Петьо и взгляд мастера, в котором он черпал мужество, когда ему приходилось особенно туго; он видит все это с поразительной ясностью, и только ценой огромного усилия ему удается заставить это видение исчезнуть. Он ощущает во рту едкую горечь желчи, но теперь к его горлу подкатывает уже не тошнота. Его душит гнев. Жюльен сжимает кулаки, выпрямляется и с яростью произносит: — Сволочи!.. Сволочи!.. Потом плечи Жюльена опускаются, и усталость вновь наваливается на него. Он начинает разуваться. Задумывается, упершись локтями в колени. Одна из сандалий еще покачивается на кончиках пальцев. Но вот и она падает на пол. Жюльен встает, делает шаг, другой и оказывается возле полки; снимает с нее маленький ящик, ставит его на стол. Приносит лампу и открывает ящичек. Сначала он только смотрит, ни до чего не дотрагиваясь. Там лежат инструменты мастера. Инструменты, которые Андре отдал ему, уходя на войну. |
