— Сколько мы вам хлопот причинили!

Старик покончил с банками. Накрыл Каранто одеялом и повернулся со свечой в руке. Он немного помолчал, а потом проговорил:

— Черт побери, раз уж у меня в доме люди, кто ж еще будет ими заниматься, как не я?!

Жюльену все больше казалось, что дровосек рад их присутствию. Старик непрерывно говорил о прошлой войне, говорил он и о нынешней, которая привела в его лачугу двух молодых солдат. Он только от Жюльена услышал, что американцы высадились в Северной Африке, и толком еще не успел разобраться в событиях. Но одно ему было понятно: неподалеку были немцы, он знал, что они опять находятся тут, рядом, и мысль эта волновала его. Старик в свое время сражался в Вогезах и теперь то и дело сравнивал Вогезы с теми горами, где они все трое сейчас находились. Он даже говорил об «укрепленных позициях», о «секторах» и толковал о сражениях, походивших на те, в которых он когда-то участвовал.

Пообедав, Жюльен и дровосек долго сидели возле очага. Из экономии старик задул свечу, и теперь только отблески пламени плясали на утрамбованном земляном полу, освещая их вытянутые ноги. Жюльен словно погрузился в оцепенение, а старый дровосек продолжал свой нескончаемый рассказ. Он вспомнил о том, что во время войны 1914 года какой-то местный крестьянин не захотел воевать и прятался на Черной горе. Жандармы так и не поймали его. Этого крестьянина арестовали только после заключения мира, когда он вернулся к себе домой. Бросили в тюрьму, но через несколько месяцев выпустили. А вот сам он, сказал старик, поступил как раз наоборот: почти всю свою жизнь провел в этом лесу и покинул его, только когда пошел воевать. И четыре года войны занимали в его памяти больше места, чем вся остальная мирная одинокая жизнь.

Выходит, всюду, в любом уголке земли, можно было встретить человека, отмеченного печатью прошлой войны, человека, который вспоминал о ней почти без злобы, без истинной скорби, человека, который еще отчетливо помнил войну, но относился к ней так, как относится к застарелому недугу больной, уже успевший с ним свыкнуться.

46

На следующий день дождь прекратился, однако гору все еще окутывали плотные серые облака. Временами резкий порыв ветра раздирал эту пелену, но и тогда невозможно было разглядеть ни небо, ни долину. Дровосек и Жюльен по-прежнему видели вокруг себя клубы белесо-серого тумана, они оставались пленниками этого блестевшего от влаги мира, где земля и деревья казались порой светлее небосвода.

Каранто лежал неподвижно, обессилев от жара. Однако потел он теперь меньше, и, когда его разбудили, чтобы напоить сладким настоем и липовым отваром, он спросил, где находится.

— Не тревожься, — ответил Жюльен. — Все идет как надо.

— Ты в доме ветерана прошлой войны, — вмешался старик. — Спи себе, об остальном мы позаботимся.

Положив на грудь больного свежий горчичник, дровосек сказал Жюльену:

— Ты тут побудь с ним. А мне за работу пора.

— Он сейчас ни в ком не нуждается. Я тоже с вами пойду.

Старик для вида воспротивился, но заметно было, что он доволен. И они отправились на лесосеку.

Погода стояла холодная. Ветви, за которые они брались руками, были покрыты капельками полузамерзшей воды. Чтобы согреться, Жюльен работал в полную силу. На земле валялась груда уже готовых вязанок, их надо было вытащить на дорогу, куда за ними приедет подвода. Старик, несмотря на свою изуродованную руку, быстро и ловко готовил новые вязанки. К полудню слой облаков стал не таким плотным, но все еще не пропускал солнечных лучей. С неба сочился только мутно-желтый свет, и влажная земля, стволы, ветви чуть поблескивали.

— Завтра будет ясный денек, — объявил дровосек.