Народ все прибывал, и постепенно в сарае установилась обычная атмосфера воскресных представлений, которая складывается из грохота стульев, проклятий тех, кто поскупился и теперь не мог сесть, пронзительных криков хористов, крепкого запаха потных ног, стонов только что купленных на ярмарке стариков, которых новые хозяева прихватили с собой, чтобы помучить в антрактах. Внезапно раздался оглушительный скрежет, как будто запустили поцарапанную пластинку, и из громкоговорителя, который Жакмор, запрокинув голову, увидел под потолочной балкой, прямо над рингом, зазвучал утробный бас. Прислушавшись, Жакмор узнал голос кюре. Несмотря на хрип динамика, все-таки можно было различить, что он говорит.

— Позор! — вступил кюре.

— О-го-го! Ха-ха-ха! — взорвалась обрадованная новой забавой толпа.

— Некоторые из вас поддались гнусной скупости и постыдному крохоборству, поправ заветы Священного Писания. Они купили самые дешевые билеты. И им не достанется места! Сегодня здесь богоугодное представление, а Богу угодны благие дела, кто же скупится уважить Божью блажь, заслуживает вечных мук и будет гореть в аду на медленном огне — для скряг пожалеют добрых дров и будут их коптить на дрянном древесном угле, торфе, а то и вовсе на сухой траве.

— Деньги назад! Деньги назад! — вопили те, кто не смог сесть.

— Никаких денег! Садитесь, как сможете, или стойте — Богу это безразлично. Мы поставили на ваши стулья другие, ножками вверх, чтобы вы поняли, что за гроши, которые вы заплатили, вы и получите стул, но не место. Можете орать, вопить — Божья блажь дороже. Хотели получить сокровище благих — могли бы раскошелиться. Желающие могут доплатить на месте, но на том же месте и останутся. Искупление не купишь.

Судя по реакции публики, кюре хватил через край. Раздался треск. Жакмор обернулся и увидел в дешевых рядах кузнеца. Взяв по стулу в каждую руку, он что есть силы хватил одним о другой. Раз, еще раз. При втором ударе стулья разлетелись в щепки. Кузнец с маху швырнул обломки в сторону кулис — туда, где висел занавес. Это послужило сигналом. Все, кому достались плохие места, схватили лишние стулья и принялись крушить их. Кто не справлялся сам, передавал стулья кузнецу.

Поднялся дикий грохот, град обломков обрушился на занавес, некоторые залетали в просвет между двумя полотнищами. Один бросок оказался особо удачным — обломок попал в карниз, и занавес заходил ходуном.

— Не имеете права! — заголосил кюре через динамик. — Всеблагому Господу претят ваши хамские манеры, грязные носки, застиранные подштанники, черные воротнички и нечищеные зубы. Нечего и соваться в рай с жидкими подливками, тощей курятиной да мелкой фасолью. Бог — это серебряный лебедь, сапфировое око в лучезарном треугольнике, бесценный бриллиант в золотой ночной вазе. Бог — это тысячекаратное чудо, таинство белой платины, лавина драгоценных перстней малампийских куртизанок. Бог — негасимая свеча в руках облаченного в бархат прелата. Бог — в блеске злата, в жидких перлах ртути, в хрустальной ясности эфира. Бог видит вас, жуков навозных, дремучих смердов, быдло, и Бог за вас терзается стыдом…

Едва прозвучало запретное слово, поднялся дружный вопль, кричали все: и кто сидел, и кто стоял.

— Заткнись, кюре! Давай свое представление!

Огульный шквал возобновился с новой силой.

— Да-да, — не унимался кюре. — Ему за вас стыдно! Вы грубые, грязные, серые скоты, вы половая тряпка мироздания, вы гнилая картошка на небесных грядах, вы крапива в божественном саду, вы… уй-уй-уй!

Метко пущенный стул сорвал занавес, и взорам публики предстал кюре: в нижнем белье он приплясывал перед микрофоном, потирая макушку.