Гальверон осуждающе покачал светловолосой головой. Не только его собратья по оружию, но и сам он всегда дивился тому, что не только выжил в этом гадючнике, но и сделал такую стремительную карьеру, что к двадцати пяти годам стал заместителем командира гвардии. Гальверон так разительно отличался от безжалостного и хладнокровного лорда Блейда, что порой не мог отделаться от подозрения, что Блейд попросту намерен рано или поздно использовать его в одной из своих честолюбивых интриг. Стой самой минуты, когда Гальверон получил свой нынешний чин, он каждый день ожидал удара — но покуда так и не дождался. Как видно, Блейду нравилось иметь в своем окружении хоть одного честного и совестливого человека… пускай даже для того, чтобы поручать ему самую нудную и грязную работу.

Кстати, о грязной работе… На перекрестке Гальверон повернул налево и стремительно зашагал по длинному коридору, который вел к тюремным камерам. Сразу после своего возвращения из Нижнего Города он успел поговорить с суффраганом Гиларрой, и уши его до сих пор пылали от выбранных ею выражений. Можно было только радоваться, что гнев Гиларры обращен не на него. Впрочем, даже и так Гальверон оказался в весьма щекотливом положении. «Что ты намерен предпринять?» — настойчиво допытывалась суффраган — а что он мог предпринять? Разве может он не подчиниться прямому приказу иерарха, а если и сможет — чем это для него закончится? И все же Гальверон не смог бы жить в ладах со своей совестью, если бы допустил убийство женщины и невинного ребенка.

Решение Заваля поместить жену и дочь торговца под арест вызвало у лейтенанта нешуточную тревогу. Хотя он понятия не имел, что творится в смятенном разуме иерарха, одно Гальверон знал наверняка. Найдут сегодня дракона или нет, а бедным торговцам осталось жить считанные часы. Когда в Цитадель приводили посторонних, назад они уже, как правило, не выходили. Вдобавок почти никто из гвардейцев, стоящих на постах, понятия не имел о том, что женщину и девочку поместили в Цитадель, те же, кто при этом присутствовал, явно изо всех сил старались забыть об этом незначительном факте — так хорошо старались, что Гальверон с немалым трудом смог вытянуть из них хоть какие-то подробности. Никто не смел открыто сказать, что иерарх велел убить двоих невинных людей, но само их умолчание, а также то, что мать и дочь поместили в самой безлюдной части Цитадели, — все это лишь укрепило подозрения Гальверона.

Как он сможет, зная все это, взглянуть в глаза этой бедной женщине?

Наконец Гальверон подошел к камере, где поместили жену и дочь торговца. Уже потянувшись к дверной ручке, он понял, что опоздал. Страшный, нечеловеческий крик донесся из-за двери — и тут же оборвался. И лишь детский голосок пронзительно скулил:

— Нет, нет, нет…

Гальверон ворвался в камеру в тот самый миг, когда женщина выскользнула из рук гвардейца. Глаза ее мертво остекленели, лицо посинело и распухло от удушья. Плач девочки оборвался, когда тело ее матери тяжело стукнулось об пол, все еще подергиваясь в смертных судорогах. В широко раскрытых глазах девочки стыло безумие, маленький рот приоткрылся в беззвучном крике. Гвардеец, рассеянно крутя в пальцах шелковую веревку, поднял голову — и недовольно скривился, увидав замершего на пороге лейтенанта.

Опомнясь от потрясения, Гальверон наконец обрел дар речи.

— Барсиль! Во имя Мириаля, что ты натворил?! — Лейтенант даже не сознавал, что кричит во все горло. — Почему ты не дождался моего возвращения? Клянусь Мириалем, ведь это же была всего лишь беззащитная женщина, жена торговца!

Гвардеец нарочито округлил глаза:

— В самом деле? А лорд Блейд вроде как говорил, что они шпионы.