Олежек вежливо улыбнулся. В семейном антураже он чувствовал себя неловко.

— Вы женаты? — поинтересовался у него Остерман.

— Нет. Эта беда со мной еще не случилась.

— Почему же беда?

— Хорошее дело браком не назовут.

— Ну, это банально, дружище. Женитесь. Нет, сначала полюбите, а уж потом женитесь, и все у вас в жизни будет хорошо.

— А мне и сейчас неплохо! — Олежек, глядя на веселящуюся публику, с независимым видом сунул руки в карманы брюк.

— Неужели? — удивился Остерман. — Что ж, вид у вас действительно цветущий, но вид бывает обманчив. Как адвокат, я знаю это лучше многих.

Олежек хотел сказать в ответ что-то резкое, но сдержался. К тому же его вызвали по рации парни, дежурившие у ворот.

— Олег Анатольевич, к вам тут пришли.

— Кто?

— Баба какая-то. Поговорить с вами хочет.

— Сейчас иду! Не отпускайте ее!

Извинившись перед хозяином дома, Олежек поспешил к воротам.

Потом он жестоко корил себя за свою поспешность и неосмотрительность. Но в тот момент Олежек, увлеченный мыслями о поимке Тимофея, никак не думал об осторожности. А подумать следовало бы, потому что, выскочив из калитки, он нос к носу столкнулся… с Валентиной, бедной парикмахершей, которую он бросил сразу, как только отпала в ней нужда. Вид у Валентины был строгий и шикарный. Похоже, она нацепила на себя лучший наряд.

Олег вздохнул и приготовился к привычным намекам на невозможность дальнейших отношений.

— Ну, здравствуй, Олеженька, — заговорила она первой, вальяжно подходя к нему и снимая темные очки.

В то короткое мгновение ему показалось, что все обойдется без женских слез, упреков и истерик.

Он развел руки и ласково улыбнулся, давая понять, что прощает все и желает мирного расставания.

— Ты хорошо выглядишь, — ответил он привычной формулой.

— А ты нет, — последовал неожиданный ответ.

— Почему? — удивился Олежек и в следующее мгновение получил в нос крепким парикмахерским кулачком, обтянутым в черную перчатку.

— Это тебе за Кольку, за сына моего. Ну а заодно и за всех нас, — услышал он сквозь кровавую пелену боли и увидел удаляющиеся по дорожке ножки в черных туфельках и чулках.

— Дура! — заорал он, ползая по тротуару. — Мое лицо! Мои губы! Мой нос! Боже, ты мне нос сломала!

К нему подбежали, подняли на ноги. Кто-то даже заботливо отряхнул пальто, забрызганное кровью. В ужасе за собственную внешность Олежек потребовал везти себя в больницу. Садясь в машину, он плакал и стонал, воображая жуткие раны, перед которыми медики могут оказаться бессильны. Это обстоятельство испугало его больше всего на свете.

Богдан Сергеевич, окрученный приставучей немкой, слишком поздно заметил суету у ворот. Его внимание привлек один клоун, который подошел к Остерману и что-то сказал ему. Тот кивнул и жестом пригласил его в дом.

— Черт! — поморщился он, отдирая от себя Марту, кормившую его тарталетками и историей про горячего румына. — Да где же вы все! Сквозь землю, что ли, провалились?

— Куда ты, Богдан, дорогой?! — кричала ему вслед немка. — Я тебе не рассказала самое интересное! Вернись немедленно! Как некрасиво бросать даму!

Но тот, не оборачиваясь, спешил к дому.

Проследив за ним, немка подхватила свою сумочку и направилась к воротам.

— Auf Wiedersehen, Jungen! — игриво помахала она рукой охранникам и очаровательно улыбнулась кривыми лошадиными зубами.

Когда она скрылась за поворотом, кто-то из них сплюнул.