— И где это ему так хорошо, интересно? — зло пробормотала Танька. — Вот ведь, растишь, растишь, силы тратишь, головой об стенку бьешься, а где, спрашивается, благодарность? Десять, одиннадцать… Где хоть капля уважения, чуткости? Нету! Хоть ты умри тут. А что Олежек твой?

— Да я слышать о нем не хочу! — зарыдала Валентина. — Олежек! Дура я дура! Любви захотелось! Несчастья одни от нее!

— Несчастья, несчастья, — шепотом соглашалась Танька, поднося стакан к ее губам. — Не говори, подруженька. Я бы с радостью век в девках просидела, если бы не мать. Та все жизни не давала. Выходи замуж, выходи замуж! Не поверишь, каждый божий день хоть в гроб ложись! За день намаешься, а вечером эти мне выкидывают номера. Прихожу с работы — ужина нет, мой лоботряс сидит, ручкой щечку подпер, на книжки смотрит. Спрашиваю: чего делаешь? Готовлюсь, говорит, вот только закончил. Это цельный день! Представляешь? Ну, говорю, и сиди дальше! А сама на диван, ноги кверху. Думаю, жрать припрет, сами все сделаете. Точно! Слышу, тихонько картошечку уже чистит на кухне, кастрюльки загремели. Во! Пока сама на себя махаешь рукой, они здорово устраиваются у тебя на шее. О себе думай, подруга. Я тебе всегда это говорила. А что? Имеем право. Мы не каторжные. Никто нас в кандалы не заковывал. Только дашь им это понять, такие становятся внимательные! А Олежека ты правильно бросила. Молодец. Все они с виду положительные, а на самом деле…

Треп Таньки обладал одним-единственным полезным свойством — если не сильно вдумываться в его смысл, то он успокаивал. Успокаивал своим фоном, словно бурное городское движение за окном — свидетельство того, что жизнь продолжается вопреки всяким напастям. Жизнь катится вперед, как поезд. Она не ждет отстающих, не делает поблажек безбилетникам. В ней за все надо платить. И, вероятно, так и должно быть.

От этого открытия Валентине стало легче. У нее возникло ощущение, что все вот-вот готово вернуться на свои места. Должно вернуться. Не будет только одного — томительной радости внутри, ощущения сокровенной жажды чьих-то ласковых рук, нежных слов, ищущих губ. Все это было, но рухнуло в один миг, оставив за собой пепел и разрушения. И ее слезы.

Но все! Все! Все! Забыть! Ради сына. Ради него…

Она тихо заплакала.

— Валечка, золотко, ну не надо! — причитала над ней Танька. — Что ты в самом деле? Явится Колька. Никуда не денется. Явится. Ох, горе, горе с вами. А мне! Думаешь, мне легко? Как лошадь, всех тащу! Где, какая тут любовь? Пожрали, телевизор посмотрели, ну и ладно. Ну а если разок в месяц мое сокровище соизволит супружескую обязанность исполнить, так это большая удача. А ты говоришь — любовь! Я, может, тоже когда-то мечтала обо всяком таком. Стишки, дура, про любовь писала в тетрадку, навоображала себе с три короба. Но то мечты, а жизнь — она все по-своему перекрутит. Ничего уже не захочешь, лишь бы не дергали. День за днем, год за годом одно и то же. Ни просвета, ни продыху…

Подруга Танька сама вдруг заплакала в три ручья, сморкаясь в крахмальную салфетку.

— Ты-то чего ревешь? Какой-никакой, а мужик у тебя есть, — простонала Валентина, держась за голову.

— Господи! Да какой это мужик? Стручок гороховый! Толку с него! Больше вынесет, чем в дом принесет.

— Так чего не разведешься?

— А куда я денусь? Завязла, как в болоте, — послышался вздох и последнее сморкание. — У каждого свое болото, подруга, а мы там как лягушки сидим. Не всякой повезет с Иваном-царевичем, а вот с Иваном-дураком — сколько угодно. И в самом деле, вот так подумаешь-подумаешь, да и плюнешь! Как есть, так и ладно. Лучше-то не будет, Валечка. Где оно лучше-то? Где нас нет? Вот и все.