Впрочем, одиночество Анжелике Федоровне не грозило. В комнату грузно ввалилась Зойка. В руках она несла детскую лейку с водой. Про свою проклятую герань на подоконниках Зойка никогда не забывала.

— Проснулась уж, что ли? — спросила она, одергивая шторы.

— Доброе утро, Зоенька, — сказала старуха.

— Вставать-то будешь? — поинтересовалась Зоя, и по ее голосу Анжелика Федоровна определила, что сегодня домоправительница в нейтральном настроении.

— Полежу, наверное.

— Полежит она, — буркнула Зоя, обрывая на цветах засохшие листья. — На горшок сначала сходи, а уж потом лежи сколько влезет.

По комнате поплыл приторный запах герани.

— Я всегда не любила герань. Зачем ты ее разводишь, Зоя?

— А чтоб ты спросила. Надо, значит, и развожу. У тебя тут все другие цветы в неделю погибают. А геранька стойкая. Все выдерживает. Как и я, — пояснила Зоя, не меняя нейтрального тона. — Так дать горшок что ли?

— Не надо мне.

— Сейчас не надо, а через пять минут, глядишь, и подопрет.

— Ты живешь в Минске почти сорок лет, а так и не научилась обходиться без вульгарностей.

— Уж какая есть. Другой не стану.

— Что верно, то верно, — задумчиво согласилась старуха. — Ты как утес, о который разбиваются волны времени и людские усилия. Несмотря ни на что ты удивительно цельная натура. Монолит. Из тебя получилась бы замечательная революционэрка, — хохотнула Анжелика Федоровна. — Как Вера Засулич. Тебе бы только бомбы бросать в эксплуататоров.

— А ты вместо того, чтобы языком чесать, определялась бы с горшком-то. Все ж какая-то польза. Я уж и овсянку сварила. Скоро есть сядем. А ты еще никаких своих дел не сделала.

— Вот пристала же. Говорят тебе, не надо. Я сегодня, Зоенька, в путь отправляюсь.

— Это куда ж ты собралась? — обернулась к ней настороженно Зоя. — На улице вон дождь. Снежок мокрый обещались к обеду.

— Там, куда я уйду, Зоя, нет ни дождя, ни снега, ни ночных горшков. И герани твоей, слава богу, тоже нет.

— Помирать, никак, собралась? — с иронией отозвалась Зойка, разрыхляя гвоздиком землю в вазонах. — Артистка! Рановато ты что-то в этом месяце. Обычно аккурат к двадцатому числу начинаешь помирать.

— Ты не понимаешь, Зоя. Ты еще молода.

— Ага. Молодуха хоть куда. Может, еще и замуж успею.

— Вот ты сейчас иронизируешь, а ведь потом плакать будешь. Ведь будешь.

— Ни слезинки не пророню. Ни единой слезинки.

— Как бы там ни было, это случится сегодня вечером. Может быть, ночью. Хочу легко уйти. А сейчас мне легко, как никогда. «Желания ушли, ушло страданье, ушла печаль, что дев и юношей все дни терзает напролет. Пришла пора, когда могильный стылый холод к порогу дома тихо подойдет». Не помню, кто написал. Поэтому ответственно заявляю, что ссориться с тобой я сегодня не хочу. И не буду, душа моя. Хочу прожить этот день так, чтобы не было стыдно ни за себя, ни за других.

Рука Зои замерла над очередным вазоном, а сама она невидящим взглядом уставилась в окно.

— Ты, старая, ерунду-то не городи. Все бы тебе каркать попусту. Вот натура дурная.