— Говорю, как есть, Зоя. И ты не в силах ничего изменить.

— Так болит у тебя что-то или как?

— Если бы болело, я бы не умирала. Хуже нет покидать этот мир в страдании. Хватит того, что в страдании мы появляемся на свет. Хорошо еще, что не помним этого.

— Ну, ладно. Завелась, смотрю, ты что-то с утра, — нетерпеливо махнула рукой Зойка и критически осмотрела шторы. — Сниму-ка я их к субботе, перестираю. Да и темные они у тебя тут. В шкапу посветлее есть.

— В шкафу, а не в этом твоем «шкапу»! Нет, не научу я тебя уже говорить, как надо. Не успею. И оставь шторы в покое. Ни к какой субботе ты их не снимешь и не перестираешь. В субботу будут поминки. Не собираешься же ты учинять стирку на моих поминках? Это, по меньшей мере, ненормально. Все решат, пожалуй, что ты умом тронулась.

— Тьфу ты, господи! Уж и поминки приплела! — несильно разозлилась Зойка, видимо, больше обеспокоенная словами старухи.

— Да, поминки. Я и денег подсобрала. В шкатулке с моими побрякушками найдешь. Должно хватить. Эта инфляция даже умереть спокойно не даст. Все думаешь, как бы не пропали деньги. Смешно, Зоя, получается. Вроде деньги на месте, а каждый день словно ворует кто-то. Не волнуйся, я не о тебе.

Зойка скептически хмыкнула.

— К твоим рукам деньги никогда не прилипали. Копейку, бывало, найдешь, так тут же в вазу на трюмо бросишь. Михаил Степанович за это называл тебя Плюшкиным в юбке. Кстати, похоронишь меня рядом с ним. Хорошо еще, что я первая умираю. А так ты улеглась бы с ним и на погосте. С тебя станется.

— Что, сама бы взяла и легла, да? — со злым весельем поинтересовалась Зойка.

— Ну, я уверена, ты что-нибудь придумала бы. Ты девица разумная. Хотя, признаться, и выглядела полной дурой. Ты всегда находила способ, как с ним улечься и где. Но здесь я тебя опережу. Уж прости, я его вдова. Имею полное право.

— Ты есть-то сегодня будешь или голодной помрешь?

— Есть? Да, я буду есть. Но твоей овсяной каше я нынче даю отставку. И твоему гадкому детскому морковному пюре тоже. Удивляюсь, как бедные дети его едят. Я, моя хорошая, хочу чашечку горячего черного кофе с капелькой рома или коньяку. Ни в коем случае не растворимого! На дух не выношу это урбанистическое «лакомство»! К кофе, пожалуй, можно пирожное. Да, «корзиночку»! С белейшим кремом безе, под которым прослойка масла и джема. Сегодня я могу позволить себе пороскошествовать.

— Больше ты ничего не хочешь? — подбоченилась Зойка. — Кофе ей подавай! От кофе у тебя изжога и давление. Забыла?

— Глупости. Маленькая чашечка не повредит. И хорошо бы нам позавтракать всем втроем. А где, кстати, Кристина?

— Которую ночь не появляется Кристина твоя. Все они, кошки драные, на один манер. Только грязь в дом.

— Перестань ругаться. У девушки ее возраста должны быть увлечения. По крайней мере, ей будет что вспомнить в старости. И не смей прогонять Кристину с моих поминок. Я прослежу.

— С того света?

— Это уж мое дело. Ну, чего стоишь? Ступай за пирожными. Ни крошки в рот не возьму, пока не выпью кофе с пирожными. Ступай же!

Зоя вздохнула и пошла в прихожую, бормоча на ходу:

— Господи, не дай такую старость.

— На похороны пригласи Семена Григорьевича с его новой супругой, — неслись вслед наставления Анжелики Федоровны, — а также нашу почтальоншу Леночку, нашу медсестричку Жанночку, Амалию Карловну не забудь…

— Так Амалия умерла давно!

— Да? Тогда ее не надо. Так, кто же еще живой-то остался? И не вспомню сразу. Ты не помнишь, Зоя?

— Мне вспоминать или идти за твоими пирожными?

— Иди, иди! А я, пожалуй, подумаю сама в тишине.