Я, низко опустив голову, ждал, пока левая рука вновь обретет чувствительность. Весь мой запал куда-то исчез.

— Ну, давайте трогаться, — сказал парень своим всегдашним вежливым голосом.

— Вам действительно этого достаточно? — все-таки спросил я.

Парень скривил губы и кивнул. Потом, буркнув «спасибо», стал пить сок. Я медленно тронулся с места. На поросшей травой дороге по-прежнему не было других машин, кроме нашей. У меня из головы не выходила та женщина. Парень пил сок, сосредоточенно уставившись на банку. Машина понемногу набирала скорость, но особенно я не гнал.

Позади остались и долина, и извилистая лесная дорога, и перевал, а мы все молчали. Парень почти не шевелился, только моргал. Я смолил сигарету за сигаретой, не отрывая глаз от дороги. Напряжение немного спало — во всяком случае, приступ ярости прошел.

Я вел машину и думал об отце. Перед смертью он оставил все свои бонсаи моему старшему брату. «Будешь умирать, передашь их своему сыну», — завещал он. Брат отнесся к последней воле отца с благоговением. Даже в отпуск перестал ездить — пятьсот деревцов требовали постоянного ухода. Перед самым концом отец сказал такую вещь: «Когда подумаешь, сколько живет бонсаи, умирать совсем не страшно».

Полдесятого. Мы уже выехали на автостраду. Надо бы где-нибудь перекусить. Есть неохота, но пива я бы выпил. Как назло, на глаза без конца попадались пивные автоматы. Я прямо извелся. Сейчас бы кружку свежего, пенного пивка — и ничего больше не нужно. И хоть завтра не наступай. Пускай потом руль вырвется из рук и мы кубарем полетим под откос. Парню подобная смерть, наверное, пришлась бы не по вкусу, а по-моему, для таких, как мы с ним, — в самый раз.

Я прожил на свете четыре десятка лет, но к жизни так и не притерся. Боюсь, что и в мире ином подходящего места для меня не сыщется. Мы с парнем оба белые вороны, надо уяснить это себе как следует, тогда жить будет проще. Меня вдруг разобрал смех. Накатило — не удержишься, и я загоготал дурным голосом. Тут мне стало еще смешней, так зашелся, что никак не мог остановиться. Только смеялся я один. Парень даже не улыбнулся, сидел с каменным лицом. Приступ веселья прошел, я проглотил последний судорожный смешок вместе со слюной и затих.

Время было за полночь. Я лежал в кровати, накрывшись с головой одеялом. Меня била дрожь, но не от слабости и не от холода. Как только мы вернулись на виллу, я вдруг заметил, что сигарета дрожит в моих пальцах, и тут же затрясло всего — с головы до ног.

Мы так поздно попали домой оттого, что остановились по дороге поужинать. Наконец-то я смог накормить парня как следует — впервые за весь день. Он умял две большие тарелки рамэна и выпил несколько стаканов воды. Мне же еда совсем не лезла в горло. Даже пива, о котором столько мечтал дорогой, не заказал.

Парень вышел из ванной минут тридцать назад. Почистил зубы, зашел в туалет и поднялся к себе. Ничего необычного в его поведении я не заметил. Заснет ли он сегодня ночью? Без снотворного, без алкоголя? Я, например, глаз не сомкну, это точно.

После ужина мы проехали через город. Улицы и привокзальная площадь были празднично разукрашены. На деревьях красовались разноцветные флажки, над цветочными часами установили большую арку из ветвей криптомерии. Повсюду суетились полицейские патрули, вдруг начавшие ревностно гонять нарушителей правил стоянки. Представляю, сколько фуражек тут будет завтра. Наверное, не меньше, чем встречающих.

Но я не знаю, в котором часу прибудет тот. То ли утром, то ли после полудня. То ли на рассвете, то ли поздним вечером. Скорее все же утром, ведь именно к этому времени С. велел быть на вилле. Хотя кто знает — может, он хочет, чтобы парень утром хорошенько отдохнул, а акция намечена на более позднее время. Наверное, С. и не думал, что так быстро обернемся.