Я горжусь Филиппом, когда он, в шикарном пальто и сверкающих ботинках, с видом светского человека идет впереди меня, рассекая толпу. Держит меня за руку, приветствует кого-то, представляя меня как «владелицу его сердца и прелестного кафе в Гамбурге», произносит пару умных фраз по поводу рейтинга передач, медийных учреждений и неясной правовой базы, затрудняющей повтор сериалов в синхронном переводе. Тогда моя грудь раздувается от гордости. Он мне так нравится! Больше всего хочется указать на него и произнести короткую речь: «Господа! Взгляните! От макушки до кожаных подметок – все мое!» Вот что значит гордость обладания.

Но сердце трепещет, когда в такси Филипп фон Бюлов распускает галстук от Армани и спрашивает: «Куколка, как ты думаешь, по телевизору еще что-нибудь идет?»

Когда он утыкается носом мне в шею, глубоко вдыхает и говорит, что я пахну вкуснее, чем свежеприготовленный попкорн, чем теплый яблочный пирог или слегка подрумяненная картофельная запеканка.

Когда он говорит, что смеялся до упаду над моими глупыми шутками, потому что ничего лучше за весь вечер не было.

Когда он говорит, что моя собака Марпл выглядит симпатичнее, чем большинство обладательниц премий.

Когда он обнимает меня и говорит: «Куколка, ты опять очаровала всех своей естественностью».

Тогда я улыбаюсь и думаю: «Гмгм. К естественности мне еще самой надо привыкнуть».

Я остановилась на парковке у обочины, лежу на одном из тех столов, за которыми семейства, передвигающиеся в коричневых фордах «Комби», любят устраивать свои пикники.

Интересно, говорят ли эти люди воскресным утром: «Послушай, Курт, погода прекрасная, давай снова устроим пикник на стоянке Штолпер Хайде на восточном шоссе?»

Здешняя идиллия весьма своеобразна. Грохоча, проносятся грузовики. Легковых автомобилей в такое время на дороге еще немного. С рапсовых полей земли Бранденбург доносятся звуки летнего утра: стрекочут цикады, поют черные дрозды, тягач громыхает по проселочной дороге. Смешно, что шум мотора я воспринимаю как нечто из разряда природных шумов.

Я смотрю в светло-голубое небо и вижу предвестников долгой хорошей погоды: высоко летающих ласточек и несколько остро очерченных белоснежных барашковых облачков. Да, я маленькая, но, когда я так долго смотрю в небо, я и чувствую себя маленькой. Но по-хорошему маленькой. Парящей. Защищенной.

Марпл отправляется на прогулку. Я сцепляю руки на затылке и грызу травинку. Я делаю так с двенадцати лет, как прочла «Тома Сойера» и захотела стать настоящим хулиганистым мальчишкой, который всегда, когда о чем-то думает, жует травинку и смотрит в небо.

Вернуться?

Поговорить с ним?

Побить его?

Может, все это просто недоразумение?

Свидетельствует ли что-нибудь в пользу его невиновности?

Не переусердствовала ли я, как мне это свойственно?

Или я отреагировала даже слишком спокойно и оставила в живых негодяя, а вместо того, чтобы испортить ему всю жизнь, испортила только костюмы?

Окажись на моем месте Катарина Пютц, стариннейшая подруга моей юности, Филипп бы так легко не отделался. Три года назад Кати обнаружила, что ее друг, программист, уже полгода ей изменяет – и с кем? со своим банковским советником! В ответ на это она наполнила ванну, добавила для аромата масла еловой хвои – чтобы успокоиться и расслабиться – полежала двадцать минут в горячей воде, побрила ноги, тщательно протерла их кремом, плавно прошла, облаченная в один лишь тюрбан из полотенца, в его кабинет, взяла его компьютер и дискеты с сохраненными копиями, возвратилась в ванную и утопила все в душистой, пахнущей хвоей пене.

Затем сложила свои вещи и навсегда исчезла из его жизни.

«Ура, ура, ура», – говорит она, лучисто улыбаясь, в конце истории, которую с удовольствием всем рассказывает.