Филипп попытался показать, что он сочувствует моим душевным переживаниям. И вот так я могу страдать днями напролет. Когда я смотрю старые фильмы, то рыдаю уже на начальных титрах…

Как меня угораздило прийти к тому, к чему я пришла?

Правильно. Я, собственно, хотела сказать, что моего друга Бурги мне и раньше частенько случалось ошеломлять. Но никогда не бывало такого, чтобы у него в холодильнике не оказалось икры и шампанского. Как будто Бурги всю свою жизнь готовился к тому, что в воскресенье, в полвосьмого утра, ему позвонит Амелия куколка Штурм и срочно вызовет на площадку Штолпер Хайде.

Бурги с удовлетворением осматривал свое произведение. Он предусмотрел даже подушки для сиденья.

Он не задал еще ни одного вопроса, с тех пор как появился. Никаких упреков. Что за друг!

Он садится на подушку напротив меня, внимательно смотрит в глаза, берет за руку и говорит:

«Душечка, плевать, что произошло, но что тебе абсолютно необходимо, так это новая прическа».

Мне хочется в одно и то же время смеяться, плакать, чокаться шампанским и убрать волосы с лица, потому что они действительно прилично отросли.

«А теперь, куколка, расскажи мне все с самого начала».

Я испуганно сжалась. До сих пор Бурги слушал меня молча и только время от времени вставлял парочку вопросов или делал сочувствующие замечания. Внезапный и явный упрек сбил меня с толку.

«Что? Что значит – что? А почему бы и нет? Бурги, что случилось? Ты весь побледнел. Да Филипп должен радоваться. Он еще легко отделался».

«Легко отделался?» Бурги затряс своей маленькой головкой, которая всегда напоминала мне о моем умершем попугайчике Икаре.

Я назвала его так, потому что мы как раз проходили в школе легенду о том, как Икар слишком приблизился к солнцу и сжег свои крылья. Мой Икар однажды ночью вылез из своей клетки и упал на обогреватель в детской. Запах паленых перьев разбудил меня, – к сожалению, слишком поздно. Долго потом я чувствовала вину и спрашивала себя не повлияла ли я негативно на его судьбу, назвав таким именем. Nomen est omen.

Бурги от волнения закурил сигариллу. Я знаю, что вообще-то он терпеть не может сигариллы, но считает, что они выглядят импозантнее обычных сигарет. Когда никто не видит, он курит «Эрнте 23».

«Душечка, кажется, у Филиппа много костюмов от Бриони?»

«Мммм».

У Бурги искажается лицо. «Это причиняет боль, куколка. Действительно больно. Я думаю, костюмы он выкинет, но, душечка, он тебе этого никогда не простит».

Что? Я правильно расслышала? Кто здесь говорит о прощении?

«Что это значит „простит"?»

«Любовь моя, мужчины очень чувствительны ко всему, что касается их машины, костюма и члена. Нет, куколка, на этот раз ты зашла слишком далеко. Я ценю твою склонность разыгрывать драмы, и ты знаешь, что я всегда тебя поддерживаю. И тогда, незадолго до Рождества…»

«Бурги, прекрати!»

«…когда ты три дня пряталась у меня, – со всем твоим кошмарным лыжным снаряжением, – чтобы Филипп поверил, что ты уехала в Сент-Мориц без него».

«Бурги, прекрати, это совсем…»

«Я и на этот раз поддержу тебе, куколка. Но на месте Филиппа… Если бы это были мои костюмы от Бриони… Не забывай, я тоже в какой-то степени мужчина. Нет, душечка, боюсь, тебе его не вернуть. Никто не позволит так с собой обращаться».

Бурги громко вздыхает и озабоченно смотрит на меня.

Я не в своем уме, или как? Что здесь происходит?

«Ты сошел с ума? Ты представляешь все так, будто я уничтожила гардероб Филиппа в чудовищном припадке вандализма! Что ты хочешь сказать этим: «Он тебе этого никогда не простит»? Да плевать мне на это!»

Теперь я кричу, как всегда, когда меня задевают.