— И приписать себе все заслуги! — усмехнулась Иможен. — Вы, дорогой месье Фуше, достаточно взрослый человек, имейте же смелость признать, что потерпели поражение! Вы, несомненно, помните, что это от меня, а не от вас исходила информация, что данный господин не тот, за кого себя выдает. Он прожил во дворце почти три недели, посетил императорский совет, вы и другие государственные министры оказывали ему всяческие почести. Вы его подозревали? Вы попросили его предъявить удостоверение личности? Нет, вы были слепы, глухи и немы! Это я, женщина, не имеющая никакого отношения к делам вашего ведомства, обнаружила, что этот господин не маркиз д'Ожерон и что его поступки в высшей степени подозрительны. Я рассказала императору об этом невероятном маскараде и побудила его к быстрым, решительным действиям. И что же вы после этого делаете? Вы грубо ломитесь в двери дома, вас слышит половина округи, а у тех, кто находится в доме, появляется шанс бежать. Я же, в отличие от вас, догадалась, что из шато должен быть запасной выход. Подземные ходы есть почти во всех старинных замках. Поэтому я послала своих людей тайно обыскать окрестные леса, пока вы с вашими полицейскими открыто, как на параде, вышагивали по дороге! И что же обнаружили мои люди? Они обнаружили оседланных лошадей в заброшенном сарае! А тогда уж не составило большого труда вычислить и задержать пленников… моих пленников, месье Фуше! Что делать с самозванцем дальше, решит император. Меня это не касается. Это уже будет ваше дело, если только им, как военным и адъютантом, не займется герцог де Тарант, маршал Франции.

Это был удар ниже пояса, ведь все хорошо знали, что Фуше на ножах с Тарантом. Министр побелел, а глаза превратились в амбразуры.

— Если ваша светлость настроена столь решительно, то мне нечего добавить. Пожелаю вам лишь спокойной ночи, мадам, и надеюсь, вы не забудете, что прежде всего нужно служить императору и Франции, а не удовлетворять свои прихоти!

Иможен запрокинула голову и рассмеялась.

— Ваши булавочные уколы всегда забавляли меня, месье, — ответила она. — Их острия уже затупились и не могут ранить.

Министр внутренних дел натянуто поклонился и, надев треуголку, придавившую к земле его коротенькое тело, в сопровождении своих людей направился к дверям. Иможен посмеялась ему вслед, а потом повернулась к своим слугам, стоявшим за спиной Армана и Рэв, и сказала отрывисто:

— Возьмите девушку и заприте в спальне. Охраняйте ее хорошо. Вы отвечаете за нее головой. Господина — в серебряную гостиную. Я с ним поговорю.

Она повернулась к лестнице, но не успела сделать и шага, как Рэв бросилась к ней, упала на колени и схватила за руку.

— Мадам… мадам, пощадите Армана! — взмолилась она. — Вам известно, что он потерял память. Я сказала ему, что он мой брат, маркиз д'Ожерон, и он мне поверил. Он не знал, что обманывает императора или кого бы то ни было. Он невиновен, мадам! Если кто-то виноват, то я, и только я! Пощадите его, спасите! Будьте милосердны, ведь придет день, когда вам самой придется просить милосердия у Бога!

Арман рванулся вперед, но его удержала стража.

— Не слушайте ее, мадам! — крикнул он, боясь, что, пытаясь спасти его, Рэв подвергает опасности себя.

Но Иможен не обратила внимания на рыцарский порыв. Она внимательно изучала Рэв и, вероятно, найдя девушку очень хорошенькой, заметно посуровела.

— С какой стати мне проявлять милосердие к вам или этому господину? — спросила она. — Кто бы ни был виноват, факт остается фактом: обманут сам император! Назовите мне вескую причину, почему я, патриотка Франции, должна в подобных обстоятельствах быть милосердной?

— Я… я не могу придумать ни одной, кроме… того, что мы любим друг друга! — запинаясь, пролепетала Рэв.