— Сейчас развалится! — повторили все.

И доски впрямь расселись, ящик раскрылся, и стало видно, чт́о там внутри, — а зрелище было прелюбопытное.

— Да ведь это вентерь, ловушка! Не суйтесь туда! — сказала бельдюга.

— Нет, это ткацкий постав! — возразила колюшка, она ведь плетет себе гнездо и знает толк в ткачестве.

— Грохот это для щебня, — сказал окунь, который обычно держался подле каменоломни.

Пожалуй, и правда грохот! Хотя там было множество всяких заковыристых штуковин, вовсе не похожих на те, с помощью которых просеивают щебень. К примеру, этакие фитюльки вроде пальчиков на ноге, в белых шерстяных чулочках; когда они шевелились, словно бы двигалась нога скелета с сотнею костяных пальцев — шагала и шагала, но на одном месте.

Чудная махина. Только петь и звенеть она перестала, ведь косточки больше не доставали до струн, только ворошились в воде, будто норовили достучаться куда-то.

Не было уже ни песен, ни звона. Но вот приплыла стайка колюшек и юркнула в нутро шкафа. И когда они задевали по струнам своими колючками, опять звучала песенка, однако другая, потому что струны расстроились.

* * *

На исходе того же дня, в розовых лучах летнего заката, на пароходной пристани сидели двое детей — мальчик и девочка. Ни о чем особенном они не помышляли, разве что о мелких шалостях; как вдруг с морского дна долетела тихая музыка, и дети тотчас забыли о баловстве.

— Слышишь?

— Да. Что это? Гаммы играют.

— Нет, просто комары гудят.

— Ничего подобного. Это русалка.

— Учитель говорил, что русалок не бывает.

— Откуда ему знать.

— Давай лучше послушаем.

Они долго слушали, а после ушли своею дорогой.

Двое новоприбывших дачников решили посидеть на пристани; он смотрел ей в глаза, а в них отражался весь этот розовый закат и зеленые берега. Сей парочке тоже послышался как бы напев стеклянной гармоники, однако в новых тональностях, какие им одним только и грезились, ведь они хотели устроить все на земле по-новому. Но им в голову не пришло искать звуки вовне, они были уверены, что напев звенит в их душах.

Потом явились двое старых дачников, они знали про незадачу и не отказали себе в удовольствии громко сообщить:

— Это — потонувшее пианино хозяина шахты.

Новички, не ведавшие о несчастном случае, сидели на пристани, и дивились, и радовались необыкновенной музыке, пока не подходили старожилы и не объясняли, что тут за хитрость. И тогда они уже не радовались.

Певучий ящик пролежал там все лето; и колюшки обучили своему искусству окуней, которые играли еще ловчее. Пианино сделалось для дачников прямо-таки окуневым садком; лоцманы обнесли его сеткой, а однажды кто-то из сторожей попробовал ловить там треску. Забросил донку со старой гирькой от часов, хотел было подсечь, но услыхал пассаж в икс-миноре — крючок же застрял. Он и тянул, и дергал, и в результате вытащил пяток костяшек с шерстью по концам, трескучих словно кости скелета. Сторож перепугался и швырнул добычу в море, хоть и знал, что это за штуки.

В самую жаркую пору лета вода прогрелась, и вся рыба ушла в глубину, ища прохлады. Тогда музыка опять умолкла. Но вот настали лунные августовские ночи, и дачникам вздумалось устроить регату. В одной из белых лодок сидели хозяин шахты и его жена, а сыновья, сидя на веслах, не спеша катали их туда-сюда. Черная вода вокруг, отливающая поверху серебром и тусклым золотом, — и нежданно-негаданно им послышалась под лодкою музыка.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся хозяин шахты. — Это же наша старая развалюха, пианино! Ха-ха-ха!

И тотчас он осекся, увидев, что жена низко, как пеликаны на картинках, опустила голову на грудь, словно то ли укусить себя хотела, то ли спрятать лицо.