|
Ноги двигались размеренно, как маятники, однако через некоторое время своенравно уперлись в землю, так что обладатель волей-неволей приставил одну к другой, аккуратно согнул в коленях и водрузил на каменный уступ, а спиной прислонился к дереву. На сей раз ствол не был смолистым и потому служил местом летних прогулок для целого поселка муравьев, которые тут же принялись тщательно обследовать охотничий костюм усталого путника. И без того раздосадованный охотник воспринял это как сугубо личный выпад и утратил последние остатки жизнерадостности, обычно редко ему изменявшей. Злость, которая, судя по всему, вызвала какое-то излияние в желудке, произвела теперь вторичное действие на кишечник, и к прочим неприятностям добавилось неожиданное чувство голода. Когда же стало совершенно невмоготу, ему вдруг послышался звон колокольчика, зовущего к обеду его семейство, и перед внутренним взором явились голодная жена и детишки, которые не смеют без него сесть за стол, уставленный всевозможной снедью…
В нем пробуждаются первобытные инстинкты, смешанные с детскими воспоминаниями и приправленные тоскою по всему, что ему принадлежало, но сейчас было недостижимо. И из этого хаоса поднимается одна-единственная разумная мысль: я заплутал и должен дойти до дома! А затем проступает давняя память, всплывает, словно большой поплавок, и он хватается за этот поплавок. Вспоминает, как мальчишкой заблудился в лесу и отыскал дорогу, по доброму старому обычаю вывернув курточку наизнанку, и после некоторой внутренней борьбы снимает куртку, выворачивает, но, прежде чем надеть, зорко смотрит по сторонам — не видит ли кто. Потом решительно шагает вперед, будто по широкому прямоезжему тракту. Первое, что он ощутил после переодевания, было что-то вроде недовольства, противоестественности, стесненности, а оттиск, оставленный на изнанке его телом, стал теперь восковым слепком, который облекал его снаружи. Это создавало иллюзию удвоения, ведь он как бы нес сам себя и чувствовал ответственность за того, кем облек свои плечи. С другой же стороны, от чего-то он освободился, содрал с себя кожу и еще теплую от пота нес ее на руке, как летний сюртук; но в этой коже была и толика грубой душевной оболочки, и он испытывал ощущение душевной наготы, легкости, свободы, что усиливало способность чувствовать, думать, желать. Оттого-то ему чудилось, будто он летит вперед, проходит сквозь древесные стволы, парит над топями, просачивается через можжевеловые кусты, течет по лощинам. И уже спустя десять минут он очутился на мельничном холме, окликнул детишек, ожидавших внизу, на крыльце домика, и хотел было побежать им навстречу, однако спохватился, вспомнил про куртку. Сгорая от стыда, зашел за мельницу и вывернул куртку налицо, а когда вновь натянул ее, ощутил уют, покой и вместе с тем тягостную будничность и пот. Через две минуты ребятишки повисли у него на шее и все неприятности были забыты.
* * * Наутро музейщик взял удочки и пошел к Серебряному озеру, по крайней мере так он сказал. Пойти-то пошел, но до озера не добрался. Поэтому воротился назад, прихватил с собою проводника и большой кусок мела. Мелом он нумеровал каменные уступы и стволы деревьев. Потом отослал проводника домой и забросил удочку. А через полчаса уже натаскал десяток окуньков — рыбешки одна к одной, по четыре дюйма длиною, черные как угольки. Мелочь эта будет наживкой, пора начинать настоящий лов. И вот он спустил на воду лодку, наладил поплавные удочки-жерлицы. Теперь, когда озеро сделалось ему подвластно, он, сидя в дрейфующей лодке, чувствовал себя как дома. Способна ли природа явить глазу большую красоту — все его помыслы и мечты стремились сюда, он населил берега своими воспоминаниями, своими мыслями и так сросся с этим окружением, что лишь здесь, в одиночестве, жил полной жизнью. Близится великая минута, когда глубины раскроют свою тайну. Накануне вечером он насторожил четыре уды с ярко раскрашенными поплавками, большими пробковыми дисками. |
