|
Накануне вечером он насторожил четыре уды с ярко раскрашенными поплавками, большими пробковыми дисками. Утром обнаружилось, что один из четырех поплавков перевернулся белой стороною кверху, ровно снулая рыбина, и музейщик смекнул: на крючке что-то есть. А выбирая лесу, почувствовал тяжесть. Осторожный неспешный маневр — и возле борта завиднелось сущее чудовище, спина узорчатая, наподобие удавьей, а с боков отливает старым золотом. Это была громадная щука, он в жизни такой не видывал, вдобавок настолько отличная от своих собратьев и цветом, и рисунком чешуи, что рыбаку стало не по себе и мысли его обратились к вещам простым и незатейливым; он заметил, что на берегу громко стучит желна, что солнце на миг скрылось за тучею и порыв ветра колыхнул лодку. Хотя ни одно дерево на берегу не шелохнулось.
По возвращении он показал свою добычу старому рыбаку и его домочадцам, но те не выказали ни удивления, ни радости, ни зависти. А уходя от них, он услышал, как старик пробормотал: «Лучше бы этого не делать!» Музейщик призадумался, в особенности оттого, что рыбак, хозяин Серебряного озера, не последовал его примеру и сам щук ловить не стал, хотя рыба эта встречалась редко и ценилась очень высоко. На вопросы же о причине старик отвечал уклончиво. Но то, что умные, толковые, практичные, расчетливые люди поступают вопреки собственной выгоде, говорило о причине серьезной, явно основанной на жизненном опыте. А опыт сей учил: все, кто последними пробовали здесь рыбачить, навлекали на себя неприятности. Вот вам и причина, и следствие. Ведь ответ на вопрос, чем они навлекли на себя неприятности, уже высказан: тем, что здесь рыбачили. Суеверие — так это называется, а поскольку музейщик был человек просвещенный, предостережениями он пренебрег, наоборот, решил подать пример, который нанесет смертельный удар предрассудкам и поверьям. Поэтому ходил на рыбалку каждый день, да и в остальном не мог оторваться от колдовского озера, что взяло его в полон. До сих пор он всегда бывал тут один, умышленно никого не приводил, потому что не хотел ничего впускать в этот уголок, который сам открыл и преобразовал своею личностью для себя, — ничего, что могло бы втиснуться между ним и этой оболочкой, какою он себя окружил. Но однажды все-таки уступил докучливым просьбам детей и взял их с собою. И, глядя на них, маленьких, одетых в светлые платья, слыша их веселое щебетание, он подумал, что озеро кажется далеко не таким мрачным; все помолодело и прояснилось, безмолвие было нарушено, и с моря прилетели чайки — посмотреть, что происходит. Дети раньше никогда не удили и, когда старшая, девятилетняя девчушка, вытянула первую рыбку, громко захлопали в ладоши и радостно закричали, так что даже рыбья мелюзга высыпала из камышовых зарослей. Для Серебряного озера настала счастливейшая пора.
* * * Когда люди видели в лощине у мельничного холма семейство музейщика, им казалось, там царит безмятежное счастье. Мирно и спокойно текла жизнь в маленьких домиках, и родители стара лись прямо-таки перещеголять друг друга в нежности, радея о благополучии своих детей. Однако ж зоркий наблюдатель угадывал, что безмятежность эта таит в себе годы отшумевших бурь и что над судьбами людей витает некая тяжкая угроза. Ведь народ, конечно, приметил, что семейство обитало в двух соседствующих домиках и супруги занимали отдельные комнаты. А старый рыбак, выходя из дома на рассвете, иной раз видел, как жена музейщика, страдавшая бессонницей, прогуливалась по мосткам возле лодочного сарая, хотя было всего-то два-три часа утра. Некоторые сомневались, женаты ли они вообще; другие считали, что они в разводе. Однажды утром, когда музейщик сидел с детьми за кофейным столом — жена еще спала — и разговаривал с ними о том о сем, на деревенской лужайке начал собираться народ, а это всегда означало: что-то стряслось. Шум голосов мало-помалу нарастал, толпа оживленно жестикулировала. |
