Сёдербюского камершрейбера, который два дня назад появился на острове и которого с тех пор никто не видел, нашли мертвым в Приютном озере.

Музейщик мигом очутился в толпе.

— Камершрейбер? Как его звали?

— Так-то и так-то.

— Он был женат?

— Как будто бы да, но жена его проживала в городе отдельно.

Продолжать расспросы музейщик не стал, вместо этого предложил всем вместе пойти к озеру, вытащить тело и чин чином положить на гумне, пока не подвернется оказия отвезти покойного в город.

Все гурьбой двинулись к озеру, но робость перед покойником была сильнее любопытства, так что к озеру музейщик пришел сам-третей, с двумя рыбаками.

Возле небольшого мыса на мелководье лежал хорошо одетый мужчина — лежал лицом вверх, будто нарочно повернувшись спиною к земле, полуоткрытые глаза глядели в небесную высь. Покоем веяло от его черт, покрытых той благородной бледностью, какою страдание и смерть возвышают даже грубые лица.

Музейщик смотрел на мертвеца, а в душе пробуждались воспоминания, и, когда он еще раз спросил об имени, облик и имя соединились. Это был спутник его юности, школьный товарищ, даже имена у них разнились всего одною буквой.

Как странно, что встретиться им довелось именно здесь, в глухомани, да при таких обстоятельствах! Музейщик прямо-таки разозлился на эту случайность, ведь наверняка пойдут разговоры; чего доброго, и его имя назовут заодно с именем самоубийцы, приедет жена покойного, придется выслушивать жалобы и объяснения — в общем, летнему покою конец. А что ему за дело до этой истории, скажите на милость? Умерший ему не друг, просто один из тех, кто некогда учился вместе с ним в школе, но ведь таких было много.

Труп меж тем отнесли на гумно, завернули в белую холстину и положили на еловый лапник. Напуганные смертью деревенские обитатели потихоньку опамятовались, опять собрались на лужайке, чтоб сказать надгробное слово.

— С женою он очень дурно обходился.

— И пил ужас как.

— Говорят, она женщина вполне порядочная.

— Тьфу!

— Ясное дело, сам на себя руки наложил!

Музейщик покинул эту компанию очень уязвленный, словно корили тут его самого. В особенности последняя фраза, которую он услыхал, уже поворотясь спиной, вцепилась как репей:

— Чудно, право слово, что он не в Серебряном озере объявился. Вот был бы улов так улов.

Значит, не по душе им, что он там рыбачит, и этот несчастный случай они полагают следствием самовольной рыбалки.

Мало того, он чувствовал глухую неприязнь, которая исходила от этих людей, а когда вызвался телеграфировать родне покойного и заказать у деревенского столяра какой-никакой гроб, никто даже взглядом его не поблагодарил.

Воротившись домой, он был не расположен говорить с женою о случившемся, однако ж не мог не упомянуть об этом хотя бы в кратких словах, после чего меж супругами повисло тягостное молчание.

* * *

Наутро приехала жена покойного, и, когда черно-белая фигура под густою черною вуалью появилась на деревенской лужайке, музейщик ощутил резкий прилив недовольства, потому что не верил ее скорби. Однако вышел ей навстречу и представился.

Через пять минут неприязнь обернулась состраданием и симпатией. Женщина, еще молодая, обладала той красою скромности, что заключена не в чертах, но в выражении; в ее речах не было фальшивых слов, и голос звучал чисто. Однако он сразу понял: эта женщина не любила мужа, а возможно, вообще никогда не любила мужчины, но смогла бы пожертвовать всем ради детей, хотя ими-то судьба ее не одарила.

Лишь когда они вошли под крышу гумна, женщина заплакала.