Он церемонно поклонился царю, поцеловал Екатерине руку.

— Опять они за свое взялись! — начал он.

— Стрельцы? Разве же я их не истребил?

— Вдругорядь вырастают, чертово семя, ныне вот Алексея освободить надумали.

— Подробности знаешь?

— Заговорщики собираются сегодня вечером в половине шестого…

— Где?

— В четырнадцатом нумере на Береговой линии, якобы на пирушку…

«Береговая линия… нумер четырнадцать…» — записал царь на листке бумаги.

— Еще что?

— А в два часа ночи они подожгут город…

— В два часа? — Голова у Петра затряслась, лицо задергалось. — Я строю, а они ломают, но теперь уж я вырву их с корнем. Что они говорят?

— О святой Москве тоскуют, Петербург же полагают безбожным и гнусным. Работники мрут-де как мухи от болотной лихорадки, а что строишь ты, государь, посередь топей, они толкуют как браваду а-ля Людовик Четырнадцатый, который заложил Версаль на болоте.

— Остолопы! Мой город будет запором в устье реки и ключом к морю, оттого и должен стоять здесь; а болота станут каналами для кораблей, как в Амстердаме. Сам подумай, пристало ли обезьянам судить!

Он позвонил в колокольчик, прибежал слуга.

— Заложи экипаж! — крикнул сверху царь. — Ну, будь здорова, Катерина, ворочусь завтра утром, не раньше, денек будет горячий, но… Не забудь про письма. Александр тебе пособит…

— А одеваться не станешь, сынок? — отозвалась Екатерина.

— Одеваться? Сабля-то при мне!

— Надень хотя бы кафтан.

Царь надел кафтан, затянул потуже ремень с саблею, схватил палку и одним тигриным скачком спрыгнул с помоста.

— Что ж, так тому и быть! — прошептал Меншиков Екатерине.

— Ты, поди, не соврал, Александр?

— Ради красного словца и соврать не грех! Главное достигнуто, и завтра ты, Катерина, и престолонаследники в детской будете спать спокойно.

— А если его ждет неудача?

— Нет! У него неудач не бывает.

* * *

Царь побежал к морю — он не ходил, а всегда бегал бегом. «Жизнь быстротечна, — говаривал он, — надобно много успеть».

Поднявшись на песчаную дюну, Петр увидел у берега шлюпку с пятью гребцами и арестованным голландцем. Тот невозмутимо сидел у руля и попыхивал трубочкой. При виде царя он снял шапку, подбросил ее в воздух и закричал «ура!».

Царь Петр козырьком приложил руку к глазам, а когда узнал своего старого амстердамского наставника и друга Яна Схеерборка, ринулся в шлюпку, прямо по плечам и коленям гребцов, заключил Яна в объятия и расцеловал, да так, что трубка сломалась, окутав его окладистую седую бороду тучею искр и дыма.

Засим царь подхватил старика на руки и, как ребенка, отнес на берег.

— Ну, старый ты шельма, наконец-то я залучил тебя к себе. Увидишь мой город и мой флот, который я сам построил, н-да, ты ведь меня и выучил… Подать сюда экипаж, ребята, и якорь-кошку из шлюпки, мы едем кататься! Живо!

— Господи Боже мой, — сказал старик, вытряхивая из бороды пепел, — привелось-таки перед смертью повидать царя-плотника, мне аккурат…

— Полезай в экипаж, старина, а кошку, ребята, подвесьте на задок. Куда бы тебя усадить? А вот куда — ко мне на колени!

Экипаж был одноместный, и шкипер впрямь поместился у царя на коленях.