– Сомневаюсь. – Адам опустил свой нож и вытер окровавленное лезвие о шинель князя. Невероятным усилием воли ему удалось сдержать вспышку дикой, необузданной ярости при известии о том, какая судьба была уготована ей Дмитриевым. Представление о тяжком, мучительном существовании, на которое она была обречена, с ослепительной ясностью возникло в его сознании; несколько секунд Данилевский не мог выговорить ни слова.

– Мне кажется, Борис хотел еще кое-что выяснить, – наконец проговорил он с интонацией человека, которому все резко наскучило, и отошел в сторону.

Дмитриев взглянул в глаза человека, которого однажды обрек на мучительную смерть, и прочитал в них свою погибель.

– Мне надо за многое с вами рассчитаться, князь, – неторопливо начал Михайлов. – Я уверен, что вы повинны в смерти моего друга и господина молодого князя Голицына, хотя мне трудно сказать, как именно. – Дмитриев побледнел от ужаса. – Также вы повинны в смерти Софьи Ивановны. Вы выгнали Софью Алексеевну зимой из дома, надеясь, что она погибнет в дороге. Вы замучили Григория, оставив его беспомощного ночью на холоде, подвесив на дереве, чтобы его заклевали вороны. Я еще не знаю, что вы сделали на сей раз с Софьей Алексеевной, но и этот ваш шаг я прибавляю к общему счету. Даже если бы я был готов простить то, что вы сделали мне лично, князь, сказанного достаточно, чтобы вынести приговор.

– Я не могу умереть от руки смерда! – возопил Дмитриев, не обращая внимания на холодок стали у горла, и обернулся к Данилевскому, который, как аристократ, должен был понимать полную невозможность такого бесславного конца.

Адам молча развернулся на каблуках и направился к карете. После хаоса битвы постепенно восстанавливался порядок. Люди Дмитриева, оставшиеся в живых, были собраны вместе под каменистой осыпью; за ними внимательно следили двое голицынских крестьян.

– У нас есть потери?

– Двое раненых, барин, – последовал ответ. – Их отнесли к карете. Слава Богу, все живы.

Адам кивнул и продолжил свой путь. В наступившем затишье снова послышался негромкий, усталый детский плач. Распахнув дверцу, он заглянул внутрь кареты. Темнота не помешала ему разглядеть забившуюся в угол женщину; она тихонько подвывала от страха. В руках она держала пищащий сверток.

– Прекрати выть, – негромко проговорил Адам. – Тебе ничто не угрожает. И дай мне моего сына.

– Ох, барин, вот он, держите. С ним ничего не случилось, – поспешила уверить его женщина. – Только не хочет сосать грудь, барин. Я не могу его успокоить.

– Ничего удивительного, – откликнулся Данилевский.

Взяв младенца, он вышел из кареты. Небо посветлело. Начинался рассвет. Держа свое маленькое родное существо, которое так жестоко пытались оторвать от семьи, он ощутил странное чувство полного умиротворения. Сашенька, словно поняв, что оказался в родных отцовских руках, перестал кричать и только тихонько всхлипывал, время от времени судорожно вздрагивая. Адам прикоснулся лицом к залитому слезами личику, размышляя, как будет кормить ребенка во время предстоящей новой погони.

– Пока мы не доберемся до его матери, барин, ему можно давать тряпицу, смоченную в молоке, – как всегда точно угадавший мысли Адама, негромко заметил подошедший Борис. – Я так делал с его матерью в подобном положении, когда она была еще меньше.

Адам переложил младенца головкой себе на плечо и поглаживал по спинке, пока тот не успокоился окончательно.

– Все кончено, Борис?

– Кончено, – ответил мужик.