Так Мелиор Мэри стояла в утреннем свете, погруженная в воспоминания.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Под небом, тяжелым от выпавшего снега, через заиндевевший парк, мерцающий, как кристалл, вниз по дороге из Саттона медленно и неслышно ехала карета. За окнами виднелись два нетерпеливых лица — женское и детское. Женское смотрело так, словно вся жизнь зависела от ворот перед нею; девочка, подавшись чуть назад, пыталась разглядеть дом, который только что возвышался над зимним ландшафтом, но вдруг скрылся за изгибом дороги.

Повсюду стояла тишина, как всегда в середине зимы. В лесу Саттон не было видно птиц, кролики не подрагивали нервно ноздрями, только откуда-то издали доносился говор охотников, и было слышно, как облаивают голодную лису и высоко и бесстыдно звучит рожок, раздирая заледенелый воздух.

От этого далекого трубного звука женщина побледнела и приказала кучеру ехать быстрее, но тот же звук вселил надежду в душу девочки — спасение все еще было близко: Мелиор Мэри Уэстон любила свою мать Елизавету, но больше всего в мире обожала замок Саттон, принадлежавший ее семье около двухсот лет, на который она, совсем еще девочка, имела право как единственная наследница.

Достаточно было тайного взгляда на неподвижное лицо матери при виде медленно открывающихся перед подъезжающим экипажем ворот, чтобы прочесть на нем мысль о том, что отец еще мог появиться и остановить их побег, что даже сейчас, в этот последний и отчаянный момент, его огромная шатающаяся фигура в красном плаще может внезапно возникнуть перед ними, что он занесет руку с хлыстом и выкрикнет: «Что, черт побери, ты делаешь, Елизавета?»

Несмотря на весь свой страх перед перепадами настроения отца, Мелиор Мэри обрадовалась бы ему. Он был символом образа жизни знакомого и приятного ей, более того — символом поместья Саттон. Отец любил дом не меньше, чем его дочь, и всегда с благоговением говорил о семье и ее традициях.

И все же у него не было физического сходства с Уэстонами, что могло вызвать сомнения в его родстве с ними. Отец совершенно не походил ни на один из семейных портретов, висевших в Большой Зале, он был больше шести футов ростом, с массивными плечами и темным, смуглым лицом, с которого смотрели два блестящих глаза.

Когда он злился — это бывало довольно часто, — его зрачки так возбужденно расширялись, что радужная оболочка глаз казалась совершенно черной. Слуги прозвали его Сатиром.

В жилах Джона Уэстона текла цыганская кровь. Его мать — бабушка Мелиор Мэри — была всего лишь дочерью хозяина гостиницы. Она была глупейшим созданием, но ее изумительная красота привлекла внимание Ричарда Уэстона из Саттона — пятого, и последнего, носящего это имя, — и он взял ее в жены. Такая адская смесь и породила Джона Уэстона, унаследовавшего свирепый нрав и цыганский огонь в крови от хозяина гостиницы Невилла.

И Мелиор Мэри взяла от предков их необузданность, хотя была еще слишком мала, чтобы эта черта характера могла проявиться в полной мере. С самого рождения она была непоседлива и беспокойна, всегда с беззаботной настойчивостью что-то исследовала, а это не подобало девочке. Оба ее родителя по разным причинам хотели мальчика. А сейчас она и сама желала этого, понимая, что мальчику проще было бы выпрыгнуть из кареты и свободно жить в лесу. Ее движение, должно быть, привлекло внимание Елизаветы Уэстон, так как она прервала увлеченное созерцание открывающихся ворот и положила руку на плечо дочери, печально и серьезно посмотрев на нее. Она была настолько полной противоположностью отца Мелиор Мэри, что их женитьба казалась жестокой шуткой природы и общества.