Другой посетитель — его Мелиор Мэри встречала с особым энтузиазмом — был младший брат Елизаветы, Джозеф Гейдж. Приезд дяди всегда возвещался огромным слугой-негром, с ног до головы одетым в пурпур и золото; он подбегал к центральному входу, словно его преследовали гончие из преисподней, и бил по двери кулаком с грохотом, подобным раскатам грома. Через несколько мгновений на пределе скорости подлетала карета и следовало появление самого Джозефа, одетого по последней моде — бриллианты сверкали на эфесе шпаги, на пальцах и повсюду вокруг него, а на голове красовался парик, напудренный, увенчанный шляпой с колышущимися перьями. Он нигде не появлялся без слуги, который всегда шел на десять шагов позади хозяина.

Ходили слухи, что Джозеф, когда ему было всего двенадцать лет, а негру чуть больше, купил его за одну гинею. Тощему черному мальчику позволяли спать у очага на кухне, где Джозеф кормил его объедками со стола семьи Гейджей. Негритенок рос и рос и в конце концов перерос шесть футов; он мог пойти на все ради хозяина, который спас его от смерти на улицах Лондона. А Джозеф называл его Черномазый и относился к нему с бездумной привязанностью, обычно предназначенной собакам.

Старший брат Елизаветы, Томас, который тоже часто приезжал в их дом в те годы, был абсолютно не похож ни на свою сестру, ни на Джозефа. Худой, с хитрым, как у лисы, лицом и змеиными глазками, он был типичным карьеристом. Губы чаще всего были неодобрительно сжаты, а улыбка казалась холоднее льда.

Но еще ужаснее был сэр Уильям Горинг — опекун братьев и сестры Гейдж, которого назначили в связи с ранней смертью их родителей. Он постоянно подмигивал молодым хорошеньким служанкам своим карим бусинкой-глазом и не произносил ничего, кроме проклятий. Если верить его беспрестанным поучениям, то в мире нет более греховного места, чем двор. Весь свет развратничает, играет в азартные игры и пьет. А тем временем его жена не спускала с мужа глаз. В них обоих было что-то нездоровое, и Джозеф прямо говорил, что его бы не удивило, если бы они убили друг друга.

Другая часть светской жизни в поместье Саттон проходила среди католических семей, живших по соседству и образующих тесное сообщество — Беркширский комплект, как называл их Джон: Инглфилды, Блаунты, Рэккеты и овдовевшая миссис Нельсон.

Самыми хорошенькими, после Елизаветы, разумеется, были сестры Блаунт: одна — темноволосая и дерзкая, а другая — любезная блондинка. Самой неприятной женщиной была миссис Рэккет, которая носила огромный парик с множеством перьев; у нее были толстые губы и широкий нос, и она всегда громко и грубо хохотала. Она устраивала страшную суматоху из-за своего знаменитого сводного брата, известного молодого поэта Александра Поупа, но Мелиор Мэри все-таки думала, что она втайне его недолюбливала. Слышали даже, что она несколько раз восклицала: «Честно говоря, у моего брата совершенно ненормальный взгляд на жизнь!» Правда, потом понижала голос и выражала мнение, что эта странность вызвана его эксцентричностью. Она сплетничала за спиной Поупа по поводу его миниатюрной фигуры, причем говорила об этом, сморщив губы, словно он специально родился таким маленьким.

И именно он, человек, про которого драматург Уичерли писал, что у него «немного сумасшедшее сложение», послужил причиной того, что Елизавета Уэстон уходила сейчас от мужа, покидая Саттон. Дело в том, что хрупкий поэт с красивым лицом, самый умный человек Англии, давным-давно любил ее. Или просто ей хотелось в это верить.

— О Мелиор Мэри, — наконец сказала она, внезапно испугавшись за ребенка. — Ты будешь очень скучать по отцу? Тебе нравится мистер Поуп? О моя дорогая!

Дочь серьезно посмотрела на нее.