Роуэн никогда был отличником и никогда к этому не стремился. Что отличники, что двоечники — все привлекают к себе внимание одинаково. Хотя Роуэн и ненавидел свое положение латука, это все-таки была его зона комфорта.

— Не сомневаюсь, ты мог бы стать бы лучшим учеником в классе, если бы постарался, — сказал учитель естественных наук, выставляя ему высший балл на зимнем экзамене. Роуэну тогда просто захотелось проверить, получится ли у него. Получилось. Ему этого хватило. Причин не высовываться было много, и не последнюю из них диктовало его тогдашнее невежество в делах серпов. Он опасался, что положение лучшего ученика может сделать его мишенью. «Представляешь, друга моего приятеля выпололи в одиннадцать лет, а все потому, что он был лучшим учеником в пятом классе». Это была всего лишь городская легенда, но Роуэн верил в нее достаточно, чтобы держаться в тени. Интересно, иногда думал он, может, другие ребята тоже стараются не выпячиваться, чтобы не стать добычей серпа?

Роуэн не имел привычки к усердным занятиям. Он находил их выматывающими. Наряду с химией ядов, историей постмортального общества и записями в дневнике приходилось изучать металлургию (в той мере, в какой это касалось оружия), философию смертности, психологию бессмертия и литературу серпов — от поэзии до мудрых изречений, найденных в дневниках знаменитых представителей этой почтенной профессии. Да, и еще, конечно, математическую статистику, на которую опирался серп Фарадей в своем выборе объектов для прополки.

Посредственности здесь не было места, особенно в преддверии конклава.

Но один вопрос о конклаве Роуэн все же задал:

— Если мы завалим тест, нас дисквалифицируют?

Прежде чем ответить, Фарадей немного подумал.

— Нет, — наконец сказал он, — но одно последствие все-таки будет. — Углубляться дальше он не стал.

Роуэн пришел к выводу, что не знать, пожалуй, еще страшнее, чем знать.

Поскольку до конклава оставалось всего лишь несколько дней, они с Цитрой задержались в оружейной допоздна, делая уроки. Роуэн начал было клевать носом, но тут Цитра с силой захлопнула книгу, и он очнулся.

— Ненавижу! — заявила она. — Церберин, аконит, болиголов, полоний… У меня в голове все смешалось!

— От такой смеси клиент помрет быстрее, — ухмыльнулся Роуэн.

Она скрестила руки на груди.

— А ты свои яды уже выучил?

— Нам положено выучить только сорок до конклава, — заметил он.

— И ты их все знаешь?

— Буду знать, — уверил Роуэн.

— А ну дай мне формулу тетродотоксина!

Он хотел было промолчать, но обнаружил, что не может отступить перед вызовом. Наверно, небольшая доля ее бойцовского духа перешла к нему.

— C₁₁H₁₇N₃O_6.

— А вот и нет! — воскликнула она, наставив на него палец. — Там O_8, а не O₆. Что, съел?!

Она хотела вывести его из равновесия, чтобы не только ей одной было плохо. Не выйдет.

— Съел, — сказал он и вернулся к своим урокам.

— Неужели ты совсем не волнуешься?

Роуэн с глубоким вздохом закрыл книгу. Когда они только приступали к учению, пользование старыми, бумажными книгами казалось ему чем-то из ряда вон, но со временем он стал входить во вкус. Было что-то необыкновенно привлекательное в шелесте перелистываемых страниц; а уж дать выход эмоциям, с силой захлопнув книгу (как это только что сделала Цитра), — это вообще предел удовольствия.

— Конечно волнуюсь.