— Ну ладно…

— Только в следующий раз ты, пожалуйста, предупреди нас, чтобы у матери чердак не сорвало.

После чего Ронда попрощалась, вошла в дом и закрыла дверь.

— Это надо же… — сказала она.

— Зачем они приходили? — накинулась мать.

И поскольку Ронде не хотелось вдаваться в подробности, она лишь сказала:

— Да так, ни за чем.

Мать раздраженно вздохнула, чего и добивалась дочка.

Вернувшись на кухню, Ронда обнаружила, что лапша совсем остыла. Великолепно.

Цитра чувствовала одновременно облегчение и неловкость. Много лет ее грызла совесть за это тайное преступление. Тогдашняя ее злость на Ронду была пустяковой, как большинство детских обид. Просто Ронда вечно так хвасталась своими успехами в балете, как будто была лучшей балериной в мире. Цитра ходила в ту же балетную школу. В этом волшебном возрасте все девочки питают иллюзию, что они не только хорошенькие, но и грациозные.

Ронда прилагала все усилия, чтобы избавить Цитру от этой иллюзии, закатывая глаза и испуская безнадежные вздохи каждый раз, когда у Цитры не получалось какое-нибудь па. За Рондой то же самое повторяли и все девчонки в классе.

Цитра не планировала свое преступление заранее — все произошло под влиянием момента. Но этот поступок бросил тень на всю ее жизнь, в чем она до сегодняшней встречи с Рондой даже не отдавала себе отчета.

А та, оказывается, даже не заморачивалась. Было и быльем поросло. Цитра чувствовала себя полной дурой.

— Ты, конечно, понимаешь, что в Эпоху Смертности твой поступок расценили бы совершенно иначе. — Говоря это, серп Кюри не смотрела на нее — сидя за рулем, она никогда не отрывала глаз от дороги. Цитра, раньше пользовавшаяся автоматическим транспортом, никак не могла привыкнуть к этой ее странной манере. Ведь для того, чтобы достичь цели, совсем не обязательно видеть путь, ведущий к ней…

— В Эпоху Смертности я бы так не поступила, — уверенно заявила Цитра. — Потому что тогда я знала бы, что Ронда не вернется. Это было бы все равно что выполоть ее.

— В те времена для этого существовало другое слово — «убийство». Или, как тогда выражались преступники, — «мокрое дело».

Цитра хмыкнула, услышав необычный архаизм.

— Какое смешное выражение!

— Думаю, в те времена его никто не находил смешным. — Кюри крутанула руль, чтобы не сбить выскочившую на извилистую дорогу белку. А потом, когда дорога выпрямилась, наставница вскользь глянула на Цитру. — Значит, ты решила наказать себя, став серпом. Навечно приговорила себя забирать чужие жизни в качестве искупления за тот детский проступок.

— Ничего подобного!

— Неужели?

Цитра открыла было рот, чтобы возразить, но осеклась. А что если серп Кюри права? Что если скрытая причина именно в этом? Может, Цитра и вправду согласилась стать ученицей Фарадея, чтобы наказать себя за преступление, которое только одну ее и беспокоило? Если так, то это очень суровый приговор. Если бы ее тогда поймали или если бы она сама созналась, то в худшем случае ей сделали бы выговор и запретили бы несколько дней посещать школу, да еще родители заплатили бы штраф. Во всем этом была даже хорошая сторона: однокашники поостереглись бы задевать ее.

— Разница между тобой, Цитра, и большинством людей состоит в том, что любой другой человек перестал бы грызть себя сразу после оживления той девочки. Он бы благополучно обо всем забыл. Когда серп Фарадей выбирал тебя, он что-то в тебе разглядел — возможно, груз на твоей совести. — Помолчав, Кюри добавила: — Тот же самый груз, который почувствовала и я на конклаве, когда сказала, что ты лжешь.