Он едва узнал себя. Физиономия распухла до того, что стала напоминать тыкву. И лицо, и тело украшали синяки всех оттенков спектра.

— Ты сейчас видишь начало своей истинной жизни, — проговорил Годдард. — Так умирает мальчик. На его месте появится муж.

— Ну и хрень же вы несете, — сказал Роуэн. Ему было плевать, какую реакцию вызовет его реплика.

Годдард только бровью повел.

— Возможно. Но не будешь же ты отрицать, что сейчас в твоей жизни настал поворотный момент, а любой поворотный момент должен быть отмечен значительным событием — таким, какое впечаталось бы в тебя, словно клеймо.

Вот как. Его, значит, заклеймили. Роуэн, однако, подозревал, что это лишь начало куда более серьезного испытания огнем.

— Весь мир хотел бы очутиться на нашем месте, — продолжал Годдард. — Брать что угодно, делать что угодно, без последствий и угрызений совести. Если бы могли, они украли бы наши мантии и напялили на себя. Тебе выпала возможность стать чем-то более значительным, чем короли прежних дней, а это требует обряда. Вот мы его и провели.

Годдард постоял еще немного, всматриваясь в своего подопечного, затем вынул из складок мантии твикер.

— Руки в стороны, ноги на ширине плеч!

Роуэн набрал полные легкие воздуха и сделал, как велено. Годдард провел твикером по его телу. Юноша почувствовал покалывание в конечностях, но тепло болеутоляющих опиатов так и не пришло.

— Все равно больно, — пожаловался он.

— Конечно больно. Я не активировал твои опиаты — только наниты-целители. К завтрашнему утру ты будешь как новенький и сможешь приступить к учению. Но с этого момента и впредь ты станешь чувствовать любую телесную боль во всей ее полноте.

— Зачем? — осмелился спросить Роуэн. — Какому здравомыслящему человеку захотелось бы испытать такие мучения?

— Здравомыслие сильно переоценено, — изрек Годдард. — Я предпочел бы ясный ум здравому.

• • • • • • • • • • • • • • •

Во всем, что касается смерти, нам, серпам, нет равных. Кроме, разумеется, огня. Огонь убивает так же стремительно и необратимо, как клинок серпа. Страшно и одновременно утешительно сознавать, что есть нечто, с чем Грозовое Облако ничего не может поделать. То, что уничтожено огнем, нельзя восстановить в центрах оживления. Жареный петух уже никого никуда не может клюнуть — он жареный окончательно и бесповоротно.

Смерть от огня осталась единственным видом естественной смерти. Правда, случается она не часто. Грозовое Облако ведет пристальное наблюдение за температурой на каждом квадратном дюйме планеты, и борьба с пожаром начинается еще до того, как кто-либо унюхает запах дыма. Все жилища и офисы оснащены защитными системами со многими дублирующими уровнями безопасности — на всякий пожарный. Наиболее рьяные последователи культа тонистов стараются сжечь своих квазимертвых сотоварищей, но, как правило, амбу-дроны успевают первыми.

Разве это не прекрасно — знать, что нам всем не угрожает адское пламя? Кроме, конечно, тех случаев, когда оно нам все-таки угрожает…

— Из дневника почтенного серпа Кюри

22

Под знаком двузубца

Дни Цитры проходили в учебе и прополках.

Каждое утро они с серпом Кюри отправлялись в разные места, выбранные совершенно наобум. Девушка наблюдала, как серп, словно львица, высматривающая легкую добычу, рыщет по улицам, паркам и торговым центрам. Цитра научилась выявлять признаки «стагнации», как это называла Кюри, хотя ученица, в отличие от наставницы, не была уверена в готовности избранников к «завершению».