— Я брат Фергюсон, — сказал человек, приближаясь. — Ты хотела меня видеть?

— Я ученица почтенного серпа Мари Кюри, — представилась Цитра.

— Я слышал о ней.

— У меня для вас печальное известие.

— Продолжай.

— Ваша сестра, Марисса Фергюсон, ушла от нас. Сегодня в час пятнадцать серп Кюри выполола ее. Глубоко сочувствую вашей утрате.

Собеседника это известие, похоже, не потрясло и не огорчило, на лице у него появилось лишь выражение смирения.

— Это все?

— «Это все»?! Вы что, не слышали меня? Я только что сказала, что вашу сестру сегодня выпололи!

Брат Фергюсон вздохнул.

— Чему быть, того не миновать.

Если бы до этого момента Цитра уже не презирала тонистов, то сейчас она совершенно точно начала бы испытывать это чувство.

— Да что вы говорите! — процедила она. — Похоже, это у вас такое «священное» изречение?

— Это не изречение, это простая правда, согласно которой мы живем.

— Ладно, как скажете. Тогда позаботьтесь о похоронах, поскольку им тоже быть и их не миновать.

— А если я не стану, то похороны должно обеспечить Грозоблако, верно?

— Вам совсем наплевать на вашу сестру?!

Человек подумал, прежде чем ответить.

— Смерть от руки серпа — не естественная смерть. Мы, тонисты, ее не признаём.

Цитра едва удержалась, чтобы не высказать этому человеку все, что она о нем думает. Она лишь прочистила горло и постаралась действовать как истинный профессионал.

— И еще одно. Хоть вы и не жили с ней, но согласно документам, вы ее единственный родственник. Это дает вам право на иммунитет в течение одного года.

— Мне не нужен иммунитет.

— И почему это меня не удивляет? — съязвила Цитра. Впервые на ее памяти кто-то отказывался от иммунитета. Даже самые убитые горем родственники всегда целовали кольцо.

— Ты выполнила поручение, — заключил брат Фергюсон. — Теперь можешь идти.

И тут терпение Цитры лопнуло окончательно. Наорать на Фергюсона она не могла, воспользоваться приемом бокатора и врезать ему по затылку, а затем, двинув локтем, уложить мордой вниз — тем более. Поэтому она сделала единственное, что ей оставалось: схватила молоток и вложила всю свою ярость в один мощный удар по вилке.

Камертон отозвался таким ошеломляющим гулом, что у Цитры завибрировали даже зубы и кости. Гудение вилки не походило на звон колокола. У колокола звук пустой, тогда как тон двузубца обладал объемом и плотностью. Он потряс Цитру и прогнал ее гнев. Попросту рассеял его. Заставил мышцы девушки расслабиться. Она застыла с раскрытым ртом. Эхо камертона звучало в ее голове, в животе, в позвоночнике. Гул длился гораздо дольше, чем, по идее, должен был длиться, а затем начал постепенно затухать. Цитре еще никогда не доводилось испытывать нечто столь сокрушительное и одновременно успокаивающее. Она с большим трудом выговорила:

— Что это было?

— Соль-диез, — ответил брат Фергюсон. — Хотя некоторые братья полагают, что на самом деле это ля-бемоль, и споры не прекращаются.

Камертон все еще еле слышно звенел. Цитра видела едва уловимое дрожание, из-за которого контуры вилки выглядели слегка размытыми. Она дотронулась до нее, и в тот же момент звук затух.

— У тебя есть вопросы, — проговорил брат Фергюсон. — Я готов ответить по мере моих сил.

Цитре хотелось сказать, что никаких вопросов у нее нет, но внезапно она осознала, что это не так.

— Вот что вы, тонисты, верите?

— Мы верим во многое.