И зачем‑то добавил:

— С мамой.

Человек ощерился улыбкой.

— С ма — мой… а отец твой где?

— Не знаю. Я его никогда не видел…

— Хорошо, — сказал человек и уступил дорогу. — Иди. Но долго не гуляй. Чтобы до темноты дома был, ясно?

И прозвучало это так, что у Гавриила мысли не появилось перечить.

— Он остался у нас. Почему не задрал? Не знаю… они с мамой… как‑то сразу… будто она всю жизнь только его и ждала. Расцвела просто… похорошела. Это в деревне так говорили, что похорошела… шептались… но осторожненько. Он, когда про маму плохо говорили, злился очень. И… и наверное, если по — честному, то ко мне он тоже хорошо относился.

Гавриил много думал, потом, когда наставник сказал, что все ответы в прошлом.

Не было ответов.

Память была… как на рыбалку ходили… все деревенские мальчишки ходили на рыбалку, а Гавриила не брали с собой. Его вообще деревенские сторонились.

Били не раз.

Дразнили приблудышем и вообще другими, нехорошими словами. Мать, когда спросил, крепко разозлилась и по губам била. А потом ходила к деревенским, ругалась… только не помогло.

Еще и ябедой обзывали.

Но в тот раз… он шел на рыбалку не один, с Валдесом. И нес ведро, в которое мать положила обед нехитрый. И еще коробку нес с червями. А Валдес, ступая неспешно, рассказывал, какую рыбу и как ловить надобно.

И место выбирал.

А вечером рассказывал матери, как все было… в тот вечер Гавриил засыпал счастливым.

— Я не знаю, почему он меня не убил. До сих пор не знаю… мог бы… и мать ничего бы ему не сказала. Он это понимал, но… возился… рыбалка… и еще охота… кто научит охотиться лучше волкодлака? Он сам к оленю подойти мог так, чтоб руками за рога… за рога и шею свернуть. В деревне ему равных не было. Уважали… а он тогда как‑то обмолвился, что ни один зверь в логове своем не гадит. Может, поэтому? Но если б захотел… ему не обязательно было убивать так, чтобы это убийством выглядело. Несчастный случай. С детьми вечно приключается… он так… однажды я увидел, как он другого человека… тот начал распускать про мамку, что она с Валдесом живет, а не венчаная… во грехе, значит. И он его… в пруду… а мне молчать веле. л

— И ты молчал?

Гавриил кивнул.

— Почему? Боялся его?

— Тогда еще нет, но… он нас любил. Мать так точно. А ее никто и никогда… и если бы я заговорил, то его бы казнили, а мать, она не простила бы мне. Понимаете?

Сложно объяснить.

И Евстафий Елисеевич молчит. А после заговаривает:

— Сколько тебе было?

— Шесть.

В семь переменилось не все, но многое.

Мать забеременела.

Как Гавриил это почуял? Он не знал. Не было примет, да и мал он был слишком, чтобы приметы подобные толковать, и верно, слабость бы за болезнь принял. А он вот понял… и Валдес понял… переменился разом, сделавшись к ней ласковым, Гавриил же… он остался один.

Он уже успел забыть, каково это, когда один.

И Валдес занят.

Недосуг ему Гавриила на охоту вести. И рыбалка больше не интересна. И только целыми днями ходит, выхаживает вокруг матери. А та глядит на Валдеса с нежностью и живот свой, плоский пока, оглаживает. Ревновал ли Гавриил?

Он не знал, что это ревность.

Хотелось кричать.

Или сотворить что‑нибудь этакое, чтобы они вновь вспомнили про него… и сотворил.

— Я поджог сарай, — Гавриил подтянул сползшее одеяло. — Теперь понимаю, что глупость несусветная… а думал, что сарай загорится, я же коня выведу… и коров… и вообще, спасу всех.