Дорога сияла.

И луна тоже, яркая такая, как никогда прежде. И кровь тоже яркая. Еще подумалось, что странно, у волкодлаков она тоже красного колеру и по цвету от человеческой ничем не отличается… потом же… потом он очнулся за каменным кругом, как был, босой и с ножом, который прижимал к животу.

С располосованным боком.

Боли не чуял.

И на землю лег у старого камня, скрутился калачиком да глаза прикрыл. Ему не было страшно. Больше не было.

А еще Гавриил знал, что живым его точно не отпустят.

— Я провел в круге три дня. Раны затянулись… а Валдес не уходил. Он был в ярости. Я же… я убил его сыновей, понимаете? Не знаю как… не помню, но убил точно… и он еще потом сказал. Утром. Стал человеком… думал, что так его камни пропустят. А они… не изменились ничуть. Серые. Обыкновенные, но… войти не сумел. И сказал, что я сам выйду. От голода или жажды, не важно… он будет ждать столько, сколько понадобится.

Стакан в руке Гавриил захрустел.

— И — извините, — Гавриил стряхнул осколки на пол. — Я… не хотел.

— Хорошо, что не хотел, — кивнул Евстафий Елисеевич. — Плохо, когда хочучи государственному имуществу ущерб учиняют.

Гавриил кивнул коротко и взгляд опустил.

— Я… вышел из круга и убил его.

Вышел.

И убил.

Мальчишка четырнадцати годочков матерого волкодлака… разве бывает такое в мире? Евстафий Елисеевич точно знал, что всякое бывает.

— Со мной тогда… я будто и не я стал, — Гавриил вытащил из ладони осколочек. — Оно не злое, то, что было в круге… оно меня защищало. Я был быстрым. И сильным. И… и он меня не сумел даже зацепить. Но потом, когда отпустило, то сделалось так больно…

Второй, измазанный кровью осколок лег рядом с первым.

И по — хорошему надо бы сии осколки изъять для протоколу, а мальчонку закрыть, еще лучше — передать Тайное канцелярии, нехай они разбираются с этакими чудесами.

Но… совесть не позволит. Может, и вправду избыток ее у Евстафия Елисеевича? Вот было бы славно, когда б избыток этот взяли да вырезали вместе с язвою. И стал бы Евстафий Елисеевич руководствоваться исключительно доводами рассудка или политической целесообразностью, или еще чем.

— Я уже потом понял, что болело, потому как сил много потратил. А еще мышцы были неготовые… потом, в цирке, меня научили, как с ними…

Он еще и в цирке побывать сумел.

— Но это уже не интересно, — Гавриил ладонь лизнул и поморщился. — Я к людям вышел… сказал, что померли и мамка, и Валдес… и меня, стало быть, староста в город повез… в приюту… обычно‑то сирот если, то по домам брали, чтоб в подмогу. А меня никто не захотел. В приюте…

…в приюте мальчонке, который зело от иных детей отличен, несладко приходилось. И наставники его не жаловали. Вона какую кляузу на запрос сочинили.

И душа у него порченая.

И сам он подозрение вызывает немалое, и был трижды освидетельствован коронными ведьмаками на предмет наличия иных сущностей, и был признан чистым, об чем официальные заключения имеются… да только, невзирая на все заключения, требуют, чтоб парень в монастырь ушел.

Или еще куда, главное, под замок.

— …меня читать научили и писать. И слову Вотанову… там неплохо было, — словно оправдываясь, произнес Гавриил. — Они хотели, как лучше…

А вышло, как всегда.