Увы, мечтам библиотекаря не суждено было сбыться.

О встрече договаривались загодя, и грозила она затянуться до поздней ночи, что было, конечно, нарушением всех правил, да вот беда, супруга главного смотрителя библиотеки являлась страстною поклонницею сей дамочки…

В общем, жизнь была тяжела.

— Она смотрела в его глаза, которые наливались краснотой… — меж тем продолжала писательница, иным, бархатистым голосом. — Зловеще вздымалась за спиной его луна… свет ее отражался в зеркалах…

Кто‑то отчетливо всхлипнул.

— Слушать это не могу… — проворчал библиотекарь и кинул в рот орешек.

Вообще‑то правилами было строжайше запрещено есть на рабочем месте, ибо имелся для подобной надобности особый кабинет, однако же до кабинета того поди доберись. И то, орехи — вовсе не еда, перекус малый.

— Не слушайте, — проворчал Гавриил, которого раздражал и запах еды, и сам человек, невысокий, полнотелый, но какой‑то переполненный чувством собственного достоинства.

Он окинул Гавриила взглядом, в котором привиделось и сожаление, и презрение — все ж таки библиотекарь весьма рассчитывал на беседу, каковая хоть как‑то да развеяла бы скуку нынешнего вечера — и поджал толстые губы.

Уходил молча, горделивой походкой человека, оскорбленного до глубины души.

И стало даже стыдно.

Немного.

— Эсмеральда застыла в ужасе. Она глядела на князя и не узнавала его… того человека, которого знала, как ей казалось, очень хорошо. Того, кому отдала свое сердце… — голос манил.

И звал.

И Гавриил, не способный устоять перед этаким искушением, двинулся на зов. Он ступал осторожно, столь осторожно, сколь позволяли сие новые туфли со скрипучею подошвой.

Он крался, страшась и того, что поймают его за недостойнным сим занятием, и того, что заметят…

Встреча проходила в малой зале, главною достопримечательностью которой было изваяние короля Болеслава Доброго, основателя библиотеки. Изваяние было, как и положено памятникам подобного толку, внушительным, и пусть несколько лишенным портретного сходства с оригиналом, зато величественным, вызывающим у посетителей библиотеки трепет, уважение и иные верноподданические чувства.

Она устроилась у ног Болеслава.

Хрупкая женщина в темно — синем платье, которое подчеркивало удивительную ее красоту. Она сидела на плетеном кресле, и в левой руке держала стопку листов, а на коленях ее лежала изящная папка, в которую листы отправлялись…

Та самая незнакомка из парка.

Ныне она выглядела несколько иной, пожалуй, старше, серьезней, но все же это была именно она.

Гавриил смотрел.

И слушал.

— Князь стремительно обрастал клочковатою шерстью. Глаза его пылали алым, будто бы угли из самой Хельмовой преисподней. На руках появились когти ужасающего вида…

…на встречу с писательницей явилась почти сотня дам, самого разного вида. Молодые и не особо молодые, и такие, чей возраст Гавриил затруднился бы определить… и в нарядах роскошных, и в платьях весьма простых, пусть и опрятных…

— Она же смотрела, не в силах отвести взгляд. Сердце Эсмеральды разрывалось меж любовью и страхом. И протянув руки к князю, она взмолилась: «Если ты желаешь убить меня, то убей быстро…». Он же ответил утробным рыком… а пламя очей сделалось ярким.

Писательница перевернула лист.

Женщины смотрели на нее неотрывно, жадно, боясь упустить хоть бы слов.

— Он же отвечал ей хриплым голосом. «Нет, моя любовь… как могу я причинить тебе вред? Это противно самой сути моей…».

Кто‑то тоненько всхлипнул.

— Князя сжигало желание немедля заключить Эсмеральду в свои объятья и предаться с нею запретной страсти.