– Я рад, что ты подошел сейчас, пока мы не уехали, – проговорил Дэвис так тихо, чтобы никто из окружающих не услышал. – У нас троих не было времени поговорить без посторонних.

Лукас наклонил голову: слушаюсь и повинуюсь. Ему было всего восемнадцать, когда он впервые последовал за Дэвисом в бой. Их эскадрон оказался одним из немногих, уцелевших в той бойне.

– Как ты мог заметить, моему почерку не хватает… некоторого изящества.

Лукас выслушал это с самым серьезным видом, и Дэвис снова рассмеялся:

– Мне казалось, ты это оценишь. Моя милая Рейчел любезно согласилась работать моим секретарем. Она переписывает мои послания так, чтобы, их можно было прочесть. – Дэвис закашлялся. Рейчел напряглась и схватила стакан воды. Но приступ закончился в считанные секунды, и Дэвис, глотнув воды, продолжил: – Я ей полностью доверяю. Но если ты предпочитаешь, чтобы наши разговоры оставались исключительно между нами, тогда так и скажи, и продолжай расшифровывать мои каракули.

Лукас посмотрел на Рейчел, пытаясь понять, что она думает обо всем этом. Становятся ли напоминания о недуге мужа болезненным грузом или чем-то, о чем можно забыть?

Ее глаза сияли надеждой.

Он перевел взгляд на Дэвиса.

– Конечно.

– Превосходно.

– Могу ли я попросить вас о личном одолжении, лейтенант Грейнджер?

У Рейчел было мягкое, мелодичное контральто.

– Конечно. Сделаю все, что в моих силах. – Эти слова сорвались у него с языка, он не ожидал от себя такой галантности.

– Ничего особенного я не прошу, лейтенант. Если вас не затруднит, вставляйте в письма моему мужу какие-нибудь сведения о Западе.

Лукас испытал нечто сродни умилению. Никто из его родных ни разу не просил его об этом в своих нечастых письмах. Писали только о своих бесконечных заботах и о его недостатках.

– С удовольствием выполню вашу просьбу.

– Вы могли бы писать друг другу на эту тему, – произнес Дэвис. – Моей дорогой Рейчел придется ухаживать за двумя инвалидами – моим отцом и мной. Описания природы пойдут ей на пользу.

Он сделал знак пальцем кому-то из слуг, и тот появлялся с подносом, на котором стояли бокалы с золотистым шампанским.

Дэвис обвел взглядом тесный кружок. Цвет лица у него был нездоровый, только на скулах горел румянец.

– За друзей и товарищей! – провозгласил он тост.

– За друзей и товарищей! – Лукас и Рейчел осушили бокалы.

Форт-Юнион, территория Нью-Мексико

Сентябрь, 1870 год

Лукас вежливо постучал, прежде чем войти в дом, арендованный для любовницы. Он еще ни разу не ссорился с Эмброуз, но от других мужчин слышал, что после ссоры, тем более серьезной, к женщине надо подходить очень осторожно.

Ей следовало бы понять, что Лукас после двух лет отношений никогда на ней не женится, хотя и клялся ей в любви. Бог свидетель, он действительно ее любил, хотя познакомились они в борделе, в Новом Орлеане.

Она клялась, что тоже его любит, что готова последовать за ним на край цивилизации, сначала в Канзас, потом сюда, оказавшись за сотню миль от музыкантов Санта-Фе (так она сама об этом говорила). И он еще сильнее любил ее за это.

Проклятие! Он не мог забыть, с какой улыбкой смотрел Дэвис на свою невесту.

Прошлым вечером Эмброуз сказала, что хочет точно такую же свадьбу, какая была у ее подруга Салли Энн. Лукас слишком вымотался после трехмесячного патруля, чтобы подбирать слова, и напрямик сказал ей, чтобы она нашла кого-нибудь другого, что он не женится на ней, о чем не раз ей говорил. Эмброуз стала в ярости швырять вещи, и Лукасу пришлось уйти.

Утром он навестил Эриксона, бармена и ростовщика.