– Помолюсь, – ответил Осмомысл. – Хорошо, что вспомнила об озере. А то уехала б и не увидела красы его дивной. Да и лебедей, поди, подстережете…

Но знал старик; не легко подкрасться к ним. С тех пор как живет здесь, ни ему, ни подконюшим не посчастливилось не то что выкрасть их одежду, а просто подстеречь, увидеть, как купаются они на рассвете. Сказки это, в которые веришь смолоду. А ныне… Сейчас он рад, что сын вспомнил об озере, о лебедицах. Затея эта отвратит помыслы княжны о доме, об отце, задержит ее на пастбище. Девушка она своенравная и упрямая, запальчивая, ее не остановит первая неудача. Не раз еще попытается подстеречь купанье лебедей на рассвете. А время-то протянется… Побудет еще здесь княжна. А там, может, и отъедут хозары восвояси, видя, что Черной все нет и нет.

…Уж начало светать, рассеивался ночной сумрак, а старик все не мог заснуть. Тяжело ворочался с боку на бок, одолевали думы о княжне, о любимом сыне. Что ждет их впереди? Что ждет сына? Что, если полюбит его Черная? А вдруг и князь поставит выше богатства и высоких почестей счастье дочери? Разве плохим бы отроком стал Всеволод в княжеской дружине? А там, глядишь, и добрым витязем…

Да нет, пустые утехи придумал ты себе, старик. Князь есть князь. И дочь князя не для холопа… Укроется от хозарского плена, а потом ей дорога в княжий терем, Всеволоду – на пастбище. А князь… А с князем сочтемся как-нибудь потом… Всеволод молод и силен. Он отомстит за наше поруганье и холопство. Почто бедной девице, сироте горемычной, держать ответ за отцову жестокость. Сама-то она добра и ласкова. Страшится хозарской неволи, а брак со стариком каганом и есть неволя горькая для княжны. Помочь ей надо укрыться от этого лиха, а не искать выгод знатного родства с гордым князем, будь он проклят. Да вразумят нас боги па доброе дело, да помогут укрыть девушку от злого глаза, от гнева княжеского…

Золотые тонкие лучи глянули в окошко горницы. Осмомысл стоял на коленях, протянув руки к солнцу и молился:

«Боже, Даждь-боже, унеси думы черные о мести, о крови… Если уж в счастье не привелось нам быть вольными людьми, то будем ими хоть в горе… Помоги, боже, укрыть и спасти ни в чем не повинную девицу от плена хозарского…»

XV. ЧАРЫ ТЕМНОЙ НОЧИ

Тихая звездная ночь раскинулась над лесом. Ляжешь на толстый, прогретый за день солнышком хвойный ковер и уснешь, не почувствуешь ни холода, ни сырости, ни того, что близко вода. Леса и леса вокруг вековые, густые, зеленые… И хорошо лежать вот так, у костра, смотреть, как медленно разгорается он, как хочет оттеснить надвинувшуюся со всех сторон темень, как вспыхивает веселым огоньком сухая ветка – одна, другая, третья…

Потянул вдруг легкий ветерок с прогалины, с ближнего озера. Принес душистые запахи цветов, примятых копытами трав. Тепло так и тихо, и хочется закрыть глаза, поддаться искушению сладкого сна.

Но Всеволод гонит его: рядом под могучим дубом спит княжна, а он страж ее недреманный.

Осторожно, тихонько ломает собранный сушняк, не спеша бросает в огонь, потом ложится навзничь и долго-долго глядит в усеянное яркими звездами высокое, чистое небо. Неисчислимы они там, в далекой вышине! И как чудесно сияют! Стезя Даждь-бога словно туманом окружена их серебристым, бледным светом. А в лесу сумрачно. Высокие столетние дубы широко разбросали свои зеленые шатры, густо переплелись ветвями и, крепко обнявшись, стеной стоят перед глазами. Темной, непроглядной стеной.

Всеволод повернулся, лег ничком, стал присматриваться к лошадям, глубоко вдохнул ночные запахи. Они ему не внове, он привык к ним с детства и сразу различает и сон-траву, и голубые сокирки, и схожие по запахам цветы, и редкие травы.