– Мы даже не в состоянии определить, какого пола этот предполагаемый «он», – сказал Фалькон.

– Вообще‑то я могу почистить изображение, – предложил оператор. – Придется поработать в выходные, но для вас я постараюсь.

Они взяли один отпечаток и вернулись в кабинет Фалькона.

– Итак, спрашивается, что он там делал? – спросил Фалькон, садясь за письменный стол. – Снимал кого‑то одного или всю сцену в целом?

– Финал дела, – ответил Рамирес. – Ублюдок мертв и похоронен. Так мне кажется.

– Думаете, он пошел бы на такой риск ради собственного удовольствия?

– Не очень‑то он и рисковал. Мы обычно не фиксируем на пленку похороны жертв, – сказал Рамирес.

– Не исключено, что финал того  дела стал началом следующего, – заметил Фалькон.

– Вы на это намекали перед кладбищем?

– Не помню, чтобы я на что‑то намекал.

– Вы сказали, что дебилы могут превращаться в психов. Разве это не одно и то же?

– Идиот со злым умыслом, – сказал Фалькон, – или злой идиот без всякого умысла.

Рамирес оглянулся, чтобы посмотреть, не вошел ли в кабинет кто‑нибудь поумнее.

– В этом‑то все и дело, не так ли? – продолжил Фалькон. – Мы все еще знаем слишком мало, чтобы перестать разбрасываться.

Он прилепил снимок к стене.

– Прям как в той игре из детских журналов, – сказал Рамирес, откидываясь на спинку кресла, – где надо узнать поп‑звезду по глазу, носу или губам. Мои дети уверены, что их папочке‑полицейскому это раз плюнуть, только им невдомек, что ни о ком из этих людей я слыхом не слыхивал. Кто такой этот их чертов Рики Мартин?

– Не сын ли он Дина? – машинально спросил Фалькон.

– А кто такой этот хренов Лиондин  Мартин?

Тут Фалькона прорвало. На него напал истерический смех. Вероятно, сказались беспокойные ночи со странными сновидениями. Он смеялся исступленно и беззвучно, то и дело смахивая брызжущие из глаз слезы и сотрясаясь всем телом. Рамирес смотрел на него, как адвокат на непредсказуемого клиента, который идет давать показания.

Обзвонив всех членов группы, Рамирес выслушал их сообщения. Ничего. Он ушел обедать. Фалькон наконец взял себя в руки и поехал домой, все еще под впечатлением от этого приступа истерии, от того, что он настолько утратил самоконтроль. Он бессознательно заглотнул какую‑то пищу, оставленную Энкарнасьон на плите, и отправился в постель, надеясь хотя бы на час спокойного сна. Очнулся Фалькон в девять вечера в кромешной тьме. Причем мгновенно, будто его схватили за кишки и разом выдернули из сна. Ему случалось наблюдать, что так пробуждаются в камерах пьяные: их словно опять подключали к проводу жизни. Он ощущал слабость, язык покрывала какая‑то мерзкая пленка. Ноги и руки одеревенели, суставы сгибались со скрипом.

Фалькон стоял под душем, позволяя острым струйкам выколачивать из него всякую гадость. Его голова и нутро напоминали блендер, полный искромсанной и раздавленной массы. Из ванной он пошел в гардеробную, достал из шкафа серые брюки и белую хрустящую рубашку и оделся. Посмотрев на себя в зеркало, Фалькон передернулся. Дело было в рубашке. В ее отвратительной белизне. Его угнетала… бесцветность. Он сорвал с себя рубашку и с омерзением швырнул в угол комнаты. Затем приблизил лицо к зеркалу, внимательно изучил, надавил на мешочки под глазами, увидел образовавшиеся от нажима морщинки, не спешившие разглаживаться. Возраст. Интересно, внутри тоже образуются морщины? Может, мозги покрываются какими‑нибудь бороздками, и поэтому я, ложась спать, люблю белые рубашки, а просыпаясь, ненавижу их всеми фибрами души?

Он надел зеленую рубашку.