Она расхохоталась.

— Ты и впрямь пытаешься меня запугать, Мэттью? Неужели ты меня так плохо знаешь? — Я не ответил. Я ждал вопроса, который она обязательно должна была мне задать, если, конечно, не знала заранее, что нас привело сюда. И она его задала. — Зачем ты меня сюда привел? Что тебе надо?

Я смотрел на нее — слегка помятую и всклокоченную и уже начисто позабывшую свою роль с фальшивым акцентом, фальшивыми документами и фальшивой пикантностью форм. А думал я о худенькой загорелой блондинке, чья жизнь, возможно, зависела от того, что произойдет в этой комнате в ближайшие минуты. Я полез в карман и вытащил свернутый черный ремень.

— Мне нужен ответ только на один вопрос, — тихо произнес я. — Я хочу знать, где Уинни.

Она бросила взгляд на ремень. И вновь в ее глазах мелькнула тень недоброй догадки.

— Уинни? Какая Уинни?

И тут я впервые испытал истинное облегчение — точно гора с плеч свалилась. Значит, я все же не ошибся. И не терроризировал невиновную женщину — невиновную, по крайней мере, в одном пункте. Потому что даже если Вадя и не была каким-то образом замешана в похищении, она не могла не знать, кто такая Уинни. Ведь она мне ее очень точно описала, когда мы с ней болтали в коктейль-холле отеля. Вадя мне тогда сказала: “Но теперь-то у тебя молоденькая блондинка-жена, как мне доложили”. Конечно же, на том брифинге ей сообщили и имя моей жены.

Инстинктивная попытка Вади сделать вид, будто она ничего не знает, была сродни нервному рефлексу, который выдает тебя с головой: такое случается, когда, пропустив несколько стаканчиков для бодрости, на протяжении многих часов ждешь подходящий момент, чтобы разыграть какую-нибудь дурацкую сцену, и несколько раз едва не срываешь спектакль...

Если бы имя “Уинни” не вызвало у нее никакого чувства вины, она бы не стала так поспешно отрицать, что оно ей известно.

Вадя поняла это и заявила:

— А, теперь вспомнила! Это твоя молоденькая жена? Она что — пропала?

— Плохо сыграно, Вадя. Никуда не годится, — сказал я.

— Ты считаешь, мне что-то известно? Но уверяю тебя...

— Перестань! Не утруждай себя отрицанием вины, дорогая! Я сам за тебя сделаю заявление. Тебе ничего не известно, тебе никогда ничего не было известно и тебе никогда ничего не будет известно. Хорошо? Это ты и собиралась мне сообщить, не так ли?

— Мэттью, я...

— Мы с тобой хорошо знаем, как проходят эти игры в вопросы-ответы, так что давай-ка сразу условимся: может, нам стоит сразу перейти к делу? Ты видишь этот ремешок? — Я поднял кожаную ленту. — Скоро он затянется вокруг твоей шеи — я не шутил, когда говорил, что лучше тебе побеспокоиться о собственной голове. Я пропущу ремень вот через эту пряжку, а сам встану за спинку кресла. И буду задавать вопросы — теперь уже официально. Я дам тебе время на обдумывание. Если ты откажешься отвечать или начнешь вешать мне на уши лапшу про то, что тебе ничего не известно, я затяну ремешок на твоей шее и придушу тебя как котенка. Потом я слегка распущу ремень и дам тебе еще один шанс. Возможно, я дам тебе и третий шанс. Это будет зависеть от моего терпения и от того, что, скажем так, я вдруг уловлю возникшее у тебя желание сотрудничать. Но учти: прежде чем мы выйдем из этой комнаты, я буду точно знать, где находится моя жена, — или ты умрешь.

Я замолчал. В комнате воцарилась тишина. Звуконепроницаемость оказалась полной. Даже окна, выходящие на проезжую улицу, были законопачены, так что внутрь не проникал ни один звук от проносящихся мимо дома автомобилей. Вадя взглянула на черную кожаную петлю и облизала губы.

— Что же... Ты это серьезно, Мэтт? Ты и впрямь угрожаешь мне пытками и смертью?

— Отлично, — сказал я. — Так-то оно лучше.