Я все сильнее жал на педаль газа. Из выхлопной трубы уже вырывались нетерпеливо-сиплые вопли, ветер яростно задувал в открытую кабину, а шины отчаянно визжали на поворотах. Бэзил начал отставать. Разумеется, ему не было никакой нужды идти на риск. Он не мог потерять нас на этой дороге, да и нам некуда было деться. Но все же создавалось такое впечатление, что ему не хватает азарта. Я понял, зачем ему в Лондоне понадобился напарник для управления машиной. Водить-то он умел, но не был шофером, если вы понимаете, что я имею в виду. Его машина могла бы меня нагнать, но — не он.

Вадя заметила ехидно:

— Надеюсь, милый, ты собой доволен! — Ей пришлось почти кричать, чтобы перекрыть свист ветра. Я взглянул на нее и усмехнулся.

— А что такое, ты боишься?

— Ну конечно, боюсь! — крикнула она. — Ты гонишь как сумасшедший, а у меня что-то нет желания погибнуть.

— У него тоже, — ответил я, мотнув головой назад. — Именно это я и хотел выяснить... Алле-оп!

Я ударил по тормозу и свернул на благословенный разъезд как раз вовремя, чтобы пропустить огромный “моррис”, свалившийся невесть откуда, — во всяком случае, он показался мне огромным чудовищем посреди этой жалкой тропинки. Затем мы рванулись с места, а Бэзил был вынужден ждать на разъезде, пока мимо промчится большой автомобиль. Эта задержка позволила нам еще дальше уйти от него на следующем подъеме, который мы взяли на такой скорости, что машина наша едва не воспарила над землей, когда дорога резко пошла под уклон. Вот тут-то мы их и увидели.

Должно быть, они выставили дозорного на вершине холма, и тот подал сигнал, что мы приближаемся: они уже ставили микроавтобус-“фольксваген” поперек дороги. Он был достаточно большой, чтобы полностью заблокировать нам путь. С обеих сторон дорожного полотна обочины резко уходили под откос в торфяник, поросший густой влажной травой и кустарником и усеянный здоровенными валунами.

Управляй я джипом или хотя бы потрепанным американским пикапом с высокими осями и мощным движком, я бы еще мог поразмыслить о возможности побега. Но в хрупкой, низко посаженной спортивной малютке, чья трансмиссия приспособлена для езды на больших скоростях, об этом и думать было нечего. Даже если бы я ухитрился съехать с дороги и, не повредив при этом машину, встать на колеса, мне бы никогда не удалось вскарабкаться по откосу обратно на асфальт. Мы или засели бы в торфянике, или раскурочили бы себе днище, наскочив на обломок скалы.

Они нас тоже заметили. Водитель микроавтобуса поставил на ручник и, выбежав из кабины, поспешу спрятаться в придорожных кустах, а по обеим сторонам дороги уже стояли двое, намереваясь броситься на нас, как только мы остановимся. Но между нами и ими на высоком столбе сиял белый многогранник перед крошечной площадкой для разъезда.

— Держись, куколка. Может, и получится. Если де получится, все равно будет казаться, что я старался изо всех сил.

Она что-то ответила, но я не разобрал слов. Мы буквально летели вниз по узкой ленте асфальта. До моего слуха доносился лишь вой из выхлопной трубы и рев ветра. Мы стремительно приближались к разъезду. В последний момент я впился ногой в педаль тормоза и передернул рычаг на нижнюю передачу. Мы по инерции продолжали скользить вниз к асфальтовой площадке. Я снял ногу с тормоза, в мгновение Ока вывернул руль налево до отказа и изо всех сил нажал на акселератор. Этот трюк еще в моем детстве я обожал проделывать в отцовской колымаге на заснеженных улочках родного городка. Развернув на полном ходу машину и при этом достаточно резко тормознув, можно было крутануться на сто восемьдесят градусов практически на месте. Причем, помню, если в последний момент дашь слабину, то разгон для вращения окажется недостаточным — и ты или врежешься в бордюр, иди протаранишь припаркованные автомобили. Но если случалось газануть слишком резко, то колымага делала полный оборот вокруг своей оси, а потом неслась волчком по улице — так что и не остановишь.